Мириам! Мириам! Вот когда я, наконец, увижу ее…– я подавил крик дикого восторга.

Было около полуночи. Полная луна сквозь пелену тумана тускло светила поблекшей медной тарелкой.

Мостовая была покрыта слоем вязкой грязи.

Я окликнул экипаж, который в тумане казался скорчившимся допотопным чудовищем. Ноги отказывались служить, я отвык от ходьбы и шатался… Мои подошвы потеряли чувствительность, как у больного спинным мозгом.

– Извозчик, как можно скорее на Петушью улицу, No.7! Поняли? Петушья, 7.

–

XIX. На свободе

Проехав несколько сажен, экипаж остановился.

– Петушья, сударь?

– Да, да, живо.

Еще немного проехали. Снова остановка.

– Ради Бога, в чем дело?

– Петушья, сударь?

– Да, да. Говорю ведь.

– На Петушью не проехать.

– Почему?

– Да она вся взрыта. В еврейском городе проводят трубы.

– Поезжайте, пока можете, но только, пожалуйста, поскорее.

Экипаж подпрыгнул и затем спокойно покатился дальше.

Я опустил дребезжащие окна кареты и жадными легкими вздохнул ночной воздух.

Все стало мне совершенно чужим, так непонятно новым: дома, улицы, закрытые лавки.

Белая собака, одинокая и унылая, пробежала по мокрому тротуару. Я смотрел ей вслед. Как странно!! Собака! Я совершенно забыл, что существуют такие звери – я от радости по-детски 21 крикнул ей вслед: – Эй, ты там! Разве можно быть такой хмурой?..

Что бы сказал Гиллель!? А Мириам?

Еще несколько минут, и я у них. Я не перестану молотить в дверь до тех пор, пока не подыму их с постели.

Теперь все будет хорошо – все несчастья этого года миновали!

Ну и Рождество же будет!

Только не проспать бы его, как в последний раз.

На мгновение прежний ужас охватил меня: слова арестанта с лицом хищного зверя вспомнились мне. Обожженный труп, изнасилование и убийство… но нет, нет! – Я старался отгонять эти мысли: нет, нет, не может, не может этого быть. Мириам жива!.. Я ведь слыхал ее голос из уст Ляпондера. Еще одна минута… полминуты… и вот…

Экипаж остановился у какой-то груды обломков. На мостовой повсюду кучи камней.

На них горели красные фонари.

При свете факелов толпа рабочих рыла землю.

Мусор и обломки стен заграждали путь. Я карабкался, ноги увязали по колено.

Вот здесь, здесь ведь Петушья улица?!

Я с трудом ориентировался. Кругом – только развалины.

Разве не тут стоял дом, в котором я жил?

Передняя часть его была сорвана.

Я взобрался на холм земли,– глубоко передо мной бежал вдоль прежней улицы черный кирпичный ход… Взглянул вверх: как гигантские ячейки в улье, висели в воздухе обнажившиеся комнаты, одна возле другой, озаренные факелами и унылым светом луны.

Вот там наверху, это моя комната – я узнал ее по узорам на стене.

Только одна полоска оставалась от нее.

К ней примыкало ателье… Савиоли. Вдруг я почувствовал в сердце совершенную пустоту. Как странно! Ателье!.. Ангелина!.. Так далеко, так неизмеримо далеко позади осталось все это!

Я обернулся: от дома, в котором жил Вассертрум, не осталось камня на камне. Все было сравнено с землей: лавка старьевщика, погреб Харусека… все, все.

«Человек проходит, как тень», пришла мне в голову читанная когда-то фраза.

Я спросил одного рабочего, не знает ли он, где живут теперь люди, выселенные отсюда, и не знает ли он случайно архивариуса Шемайю Гиллеля?

– Не знаю по-немецки,– ответил он.

Я дал ему гульден: он стал понимать по-немецки, но не мог дать мне никаких сведений.

И никто из его товарищей.

Может быть, у Лойзичек я узнаю что-нибудь?

– Лойзичек закрыт,– говорили они,– дом перестраивается.

– Разбудить кого-нибудь из соседей? Или неудобно?

– Да здесь ни одна собака не живет,– ответил рабочий.– Здесь запрещено. Из-за тифа.

– А «Бедняк»? Этот, наверно, открыт?

– И «Бедняк» закрыт.

– Правда?

– Правда.

Я наудачу назвал несколько имен торговцев и продавщиц табаку, живших поблизости, потом Цвака, Фрисландера, Прокопа…

Рабочий отрицательно качал головой.

– Может быть, знаете Яромира Квасничка?

Рабочий задумался:

– Яромира? Глухонемой?

Я был счастлив. Слава Богу! Хоть один знакомый!

– Да, глухонемой. Где он живет?

– Он картинки вырезывает? Из черной бумаги?

– Да. Это он. Где я могу найти его?

Рабочий описал мне со всеми подробностями, как найти ночное кафе во внутренней части города, и взялся снова за работу.

Больше часу блуждал я по грязи, балансировал на шатающихся досках, пролезая под бревнами, преграждавшими проход по улице. Весь еврейский квартал представлял собой одну сплошную каменистую пустыню, точно землетрясение разрушило город.

Не дыша от возбуждения, весь в грязи, в разорванных ботинках, выбрался я, наконец, из этого лабиринта.

Еще несколько домов, и я был возле притона, который искал.

– «Кафе „Хаос"“ – гласила надпись.

В пустой маленькой зале едва хватило места для нескольких столиков, прислоненных к стене.

В середине комнаты на трехножном биллиарде, похрапывая, спал кельнер.

Базарная торговка с корзиной овощей сидела в углу, склонившись над стаканом вина.

Наконец, кельнер соблаговолил встать и спросить, что мне угодно. По наглому взгляду, которым он окинул меня с ног до головы, я понял, на какого оборванца я был похож.