Читаем Гойда полностью

– Страшусь уж и помыслить, – усмехнулся Афанасий.

Юноша улыбнулся, мотая головой, делано сокрушаясь дурной молве.

– Право, Афанасий Иванович, – Фёдор всплеснул руками, – некто уж спит и видит, как бы доброго государя настроить супротив нас.

Вяземский чуть нахмурил брови. Юноша кивнул, положив руку на сердце.

– Слыхали бы вы, что говаривают, Афанасий Иванович… – замотал головой Фёдор.

– И что же? – спросил Вяземский.

– Будто бы меж нами вражда есть какая! – с усмешкой молвил юноша.

Афанасий недоверчиво поглядел на Фёдора.

– Начистоту, Басманов, – сухо бросил Вяземский, устав от манерной речи Фёдора.

Юноша пожал плечами, и улыбка тотчас же улетучилась с его светлого лица.

– Право, сам не ведаю, – переменив тон вместе с Афанасием, молвил Фёдор. – Да вот только нынче государь всё испрашивал у меня, мол, мы друг другу козни строим. Я всяко меньше при царе служу, тебе ли, Афонь, не ведать, как государь распри при подданных своих не жалует?

– И это всё, что ты молвить хотел? – спросил Вяземский, выжидая, как об сущности речь зайдёт.

– Быть может, и с тобой государь об том захочет потолковать, – просто произнёс юноша. – Право, Афанасий Иванович, бывает, молвим чего сгоряча, но нет же меж нами никакой вражды? А ежели и есть, ни к чему об том государя беспокоить. Добра то никому не принесёт.

Вяземский почесал бороду, глядя на Фёдора.

«Ой, то не к добру, ой, точно не к добру…»

– Конечно, Федь, – усмехнулся Афанасий, пожав плечами.

Басманов улыбнулся, да приметил Афанасий, как сильно Фёдор стиснул зубы и тотчас же отстранился от князя, да всяко притом отдал поклон.

* * *

Посреди ночи раздался надрывный не то лай, не то завывание какое. То не походило ни на одного зверя. И всяко, то кричал человек. Князь Димитрий Пальский, коего удостоили милости, содержался под стражей в гостевых покоях в Слободе. К нему не применяли силу – то строго-настрого запретил как государь, так и много на том настаивал Алексей Басманов. Следы страшного губительства медленно и тяжело сходили с тела Пальского. Он не был в состоянии держать и ложки, чтобы черпать свою скудную пищу. Князь вздрагивал от каждого открывания двери, как бы тихо ни скрипели петли.

Боле, чем его тело, пострадали душа и рассудок. Он сидел почти недвижно, вжавшись в стену. Обезумевшие глаза если и отрывались от единой точки, куда они были уставлены, так принимались судорожно метаться по комнате. Нынче же случился приступ исступлённой агонии. Он отмахивался от незримых, но ужасных врагов, орал, срывая горло. На этот шум первыми сбежались Басман и Вяземский, ибо лишь они ведали, на кой чёрт государь вообще держит при дворе полоумного опальника. Оба опричника были подняты с кровати.

Рынды держали Димитрия по рукам и ногам, чтобы он не навредил в первую очередь себе. Приступ уж сходил, но едва на пороге очутился Басман, вновь незримая хватка сдавливала горло Пальского. Князь старался вдохнуть, но ничего не удавалось, кроме жуткого хрипа.

– Держите его! Пущай придёт в себя! – приказал Вяземский и вышел с Басманом за дверь.

– Дрянь, – молвил Алексей, сплюнув на пол и скрестив руки на груди.

Афанасий почесал затылок, заглядывая в покои Пальского.

– Мы уже пытались брать Луговского, и не раз. Скользкий, как…

Басманов прервал Вяземского жестом, отмахнувшись от него.

– Так не пойдёт. Он начнёт выть, полудурок псоватый, али ещё чего учудит! – развёл руками Алексей.

– И кто же перегнул со свойскими беседами в темнице-то? – спросил Афанасий.

– Нашёл время! – усмехнулся Алексей, почёсывая бороду. – К чёрту… будь что будет.

– Ты далёко? – спросил Вяземский.

– Доложу о том государю, – молвил Басманов.

Вяземский усмехнулся ему вслед да воротился поглядеть, что с Пальским делается.

* * *

Стояла глубокая безлунная ночь. Ещё до того, как в царские покои явился гость, плечи Иоанна тяжело опустились в бессилии.

– Прочь, – пробормотал владыка, пущай и знал, что нету у него никакой власти над явившимся.

– Пущай меня ты гонишь, – молвил Курбский, вернее, лукавое его видение. – Право, есть за мной грехи.

Царь стиснул зубы до скрипа и силился попросту не внимать нечестивому призраку. Да на дворе стояла тьма кромешная, и посему тварь бесовская представала будто бы взаправду, из плоти и крови. Ступал Курбский и будто бы прям опирался ногой о камень, и взаправду слышался шаг его. Иоанн бросил письмо своё да провёл по лицу.

– Прочь, – повторял царь, чем лишь потешил нечестивого.

– От скажи-ка, Вань, – раздавался голос в кромешной тиши, – явился к тебе ко двору отрок благородного родителя. Пущай не без греха Алёша, да ведает сердце твоё – верен он тебе, и сынишка его славный. Зрячи глаза твои, али не видишь рвения, с коим мальчишка пред тобой выслуживается? Ищет расположения, милости да любви твоей?

– Не за сим он при дворе, – бормотал Иоанн, – а чтобы служить мне.

Холодный пот скользил струйками по вискам, что гудели в нарастающей агонии. Руки занимала дрожь неуёмная. Всю комнату будто бы охватило пламенем, и воздух дрожал, и будто бы приступило к горлу Иоаннову удушье, точно змея туже обвивала шею.