Читаем Гойда полностью

Государевы покои вновь были погружены в сумрак. Одинокая свеча лила свой колеблющийся свет. Длинный язык пламени тянулся вверх, в то время как мягкий воск растаял едва ли не полностью. С минуты на минуту фитиль должен был и вовсе угаснуть, но то не беспокоило царя. С самого утра его мучили тревожные образы. Первое знаменье настигло его ранним утром, покуда владыка омывал лицо своё пред заутреней службою. Холодная вода ударила в лицо, пробуждая тело и душу Иоанна. Когда же государь обратил свой взор к зеркалу, так ужаснулся. В трепете отпрянул он назад да схватил на ощупь посох. В ярости царь обрушил своё оружие на зеркало, в коем не было отражения самого Иоанна.

Когда же царь вновь обратил взор на зеркало, оно разошлось расколами. В каждом куске на него в ответ взирало его отражение. Не мог Иоанн не внемлить тому знаменью, не мог. Во время звона к заутреней, вернулась страшная боль, которую царь уж позабыл с начала сей весны. Это жгучее терзание охватило рассудок и точно рвалось изнутри калёным железом.

Эта агония заглушила малиновый звон церковных колоколов. Иоанн терял рассудок и едва не рухнул на каменный пол. Насилу он совладал с собою, но всяко знал – нынче скверна приступила к его дому.

Иоанн хватался за твёрдый камень колокольни. Постепенно боль отступала. Царь поднял помутневший взор на город. Москва пугливо приотворяла свои ставни. Огонь, терзающий рассудок, угас, однако Иоанн знал – то не пустое.

Владыка принимал обращенья удельных князей, среди коих было поболее земских. Едва ли царь внимал их словам. Велел Иоанн, чтоб опричники без него к вечерней трапезе приступали, да сам уж было хотел отойти ко сну, но боль воротилась. Измученный рассудок подводил его, тело и дух крепились, да слабели каждый миг.

В горячей агонии Иоанн взывал к небесам, моля Спасителя избавить от страшной муки али о мужестве принять её. К ночи на него сошло милосердье Божье – кольцо огня, что венцом охватывало его голову, медленно охладевало. Владыка тяжело дышал, изнурённый той борьбой, каковую уж он успел позабыть с весны. Холодный пот выступал на лбу Иоанна. Тяжёлое дыхание срывалось с уст, покуда владыка сидел в своих покоях, склонившись вперёд.

Лишь сейчас царь заметил ту дрожь, что охватила его охладевшие руки. Набрав в грудь воздуху, Иоанн поднял в себе гнев супротив немощи своей. Волею переборол отголоски страшных видений и адского пламени, что пожирал его разум. Улыбкой озарился измученный царский лик. Он видел, как унимается его тревога, как сила, превеликая сила одолевает всякий его недуг. Иоанн сжал кулаки, откидываясь в кресле своём. Он поднял лик к сводчатому потолку да прикрыл глаза, вкушая блаженное чувство долгожданного покоя.

В тот миг раздался бас из-за двери.

– Боярин Басманов челом бьёт, – доложил рында.

Иоанн усмехнулся, проводя рукой по лицу.

«Что же нынче?..»

– Пущай же войдёт, – молвил владыка.

Дверь отворилась, и в покои зашёл Фёдор. На нём была льняная рубаха, через руку Басманов перекинул чёрный кафтан. Глаза юноши были подёрнуты влагой. В них отражалось неровное дрожание растаявшей от собственного жара свечи. Взгляд был преисполнен того спокойствия, которое благодатно снисходит после тяжкого труда али веселия. Юноша отдал низкий поклон, и его вороные волосы соскользнули вперёд и уж струились по плечам. Выпрямившись, Басманов плавным жестом поднял руку с запечатанным конвертом.

– Тебе послание, светлый государь, – молвил юноша, едва подав руку вперёд.

Иоанн поднял руку, безмолвно повелевая Басманову отдать ту грамоту, но Фёдор отчего-то не спешил. Напротив, юноша отшагнул несколько в сторону, сглотнул, пристально вглядываясь в царские очи.

– Часто ли просят тебя о милости, царе? – молвил юноша, едва склонив голову набок.

Иоанн нахмурился, не сводя взгляда с конверта. Не мог он нынче разглядеть печати и уж ведать, от кого Фёдор принёс послание, но сердце чуяло неладное. Заместо того, чтобы вручить своему владыке письмо, Басманов положил его на стол, опустив взгляд на свечу, на длинный язык пламени, что подёргивался от малейшего шевеления в царских покоях. Вместе с тем вздрагивали и тени, и будто сам воздух в опочивальне был неспокоен.

– Оно от Курбского, – произнёс Фёдор, подняв взгляд на царя.

С губ Иоанна сорвался тяжёлый вздох. Он прикрыл глаза и запрокинул голову назад, а руки невольно вцепились в подлокотники резного кресла. Меж тем Фёдор медленно приблизился к царю и опустился подле него на колено, кафтан же свой положил на пол, подле ножек кресла владыки. Иоанн обратил свой взор, что сделался много жёстче, на Басманова. Юноша смотрел на царя, преисполнившись почтенным страхом пред владыкой, но вместе с тем в светлых глазах юноши таился трепет. Фёдор положил свои руки поверх руки Иоанна.

Царь перевёл взгляд на стол, где лежало письмо в окружении дрожащих теней. Сердце его вновь наполнилось тяжёлым свинцом и будто бы билось через силу. Со всею памятью об Андрее к Иоанну пришло понимание всех тревожных знамений, что преследовали его.