Очнулся через сутки в половом госпитале. Здесь узнал, что семнадцатисантиметровый осколок прорвал плотную шерсть дубленого полушубка, пробил орден Красной Звезды и впился своим щербатым концом в печень.

Спасибо, товарищи медики!

Госпиталь, в который меня привезли, был расположен в школе на одном из полустанков, недалеко от Радомышля.

Ко мне постепенно возвратилось сознание. Стал припоминать события последних дней. Не мог только вспомнить, как очутился в этих стенах. Впрочем, Людмила Николаевна Федорова уже рассказывала мне, с каким большим трудом меня везли. Накануне грянули морозы, сковавшие грязь. Машину подбрасывало. Толчки терзали раненую печень. Полуживого, в бессознательном состоянии положили меня на операционный стол. И здесь со мной стряслось новое несчастье.

Молодой военврач увидела торчащий в груди осколок и решила сама справиться с ним, не дожидаясь прихода хирурга. Девушка извлекла осколок. Она не догадывалась, что щербатый конец его проник глубоко в печень.

Меня положили в палату тяжелораненых. Стало вроде бы легче. Но это было лишь кажущееся облегчение. Опрометчивые действия молодого госпитального врача дали вскоре знать о себе. Началось сильное кровотечение.

В палате появились врачи и медицинские сестры. Ни на шаг не отходили от меня доктор Федорова, адъютант Кожемяков, шофер Рыков.

Алая кровь била фонтанчиком. До меня с трудом доходил смысл разговора окружающих.

Меня снова уложили на тот же операционный стол, на котором я уже лежал несколько часов назад. Хирургическое отделение находилось в большом классе. Окна были забиты кусками фанеры. Декабрьский ветер задувал в щели. Было очень холодно. Мне срочно сделали переливание крови. Большая игла вонзилась в позвоночник: это сделали блокаду, чтобы обезболить дальнейшие процедуры. Потом связали руки и ноги, над головой замаячил металлический обруч. Закрыли марлей лицо. Остро запахло эфиром.

Скрипучий голос несколько раз повторил над ухом:

— Считайте, считайте…

Очнулся под утро. Перед глазами мигали язычки керосиновых ламп. У койки стояли и сидели люди в белых халатах. В упор на меня смотрели чьи-то знакомые глаза.

— Я жив?

— Конечно, жив, — ответил мужской голос.

— Разве я не умирал?

— Ненадолго, — ответил тот же голос. Врач взял мою левую руку, нащупал пульс и громко сказал: — Шприц, камфору.

Я тут же погрузился в блаженный сон…

Проснулся оттого, что кто-то легко тормошил меня и приговаривал: «Довольно спать! Проснись».

С большим трудом приподнял свинцовые веки. Передо иной опять были люди в белых халатах.

— Почему вокруг разведчики в маскировочных халатах?

Надо мной склонилась Людмила Федорова. Я киваю головой, улыбаюсь ей. На меня смотрят Петр Кожемяков, Федор Романенко и Петр Рыков. Их я узнаю тоже.

Три дня и три ночи — 72 часа подряд — дежурили они у постели. Все эти бессонные дни и ночи они ждали и надеялись.

Через неделю, когда жизнь стала возвращаться ко мне и смерть медленными шажками начала отступать, хирург, он же начмед госпиталя П. К. Ковальский, сказал:

— Вы одержали большую победу. Жизнь победила там, где, казалось, неминуемо восторжествует смерть. Знаете, что у вас было?

Я отрицательно покачал головой и посмотрел в сильное, волевое, с черными глазами, лицо хирурга.

— Теперь, когда смерть отступила, я буду с вами откровенен. За один день вам сделали две операции: первая была неудачной, вторая, полагаю, прошла благополучно… Вы знаете, что такое печень? Грубо говоря, она похожа по структуре на пшенную кашу. А мы ее зашили четырьмя узловыми швами. Я, друг мой, впервые провел такую операцию в полевых условиях.

— Спасибо, доктор…

Ковальский сильной рукой слегка похлопал меня по плечу и энергичной походкой вышел из палаты…

В последние дни меня мучили невыносимые боли в области печени. Очень беспокоила и огромная ранд на груди, в которую свободно входила рука хирурга. Мучительно тянулись длинные зимние ночи. К вечеру температура поднималась до сорока. В минуты лихорадки меня привязывали к железной койке. Уставший от боли и ночных кошмаров, я, обессиленный, засыпал к утру непробудным сном.

Трудной была наша палата. В ней находились только тяжелораненые. Редко кто из них выживал.

В те декабрьские дни шла очередная битва за жизнь летчика, который лежал напротив меня, у окна.

Василию должны были ампутировать ногу, а он умолял врачей не делать этого, так как не мыслил свою жизнь без авиации.

Операция все же состоялась, но было уже поздно. На другой день летчик скончался, не приходя в сознание. А через два дня умер мой сосед по койке, командир минометной батареи старший лейтенант Архипов, которого привезли к нам с простреленной грудью.

В палате остались двое: я и замполит полка. Он был без ноги и ожидал отправки в глубокий тыл.

Медленно ползли дни и ночи.

Приближался конец декабря. Уходили последние дни 1943 года.

* * *

Далеко позади остались бои за Сталинград и Волгу, Кавказ и Кубань, Брянск и Смоленск, Донбасс и Ростов. Уже освобождена была Левобережная Украина, началась операция по освобождению Правобережной Украины и Крыма…