Тон замполита вывел меня из терпения. И без того было тошно. Немцы беспрерывно атаковали, потери росли, в строю остались считанные танки и полсотни автоматчиков, обещанное командиром корпуса пополнение не приходило, а тут еще этот майор, так вызывающе разговаривавший с комбригом.

— Хватит! — взорвался я. — Отправляйтесь немедленно к Осадчему! — И, немного поостыв, высказал все, что накипело: — Я не потерплю в бригаде распущенности и самовольных действий. Офицер должен быть дисциплинированным, а политработник — вдвойне.

— Теперь я могу уйти, товарищ полковник? В батальоне не осталось ни одного танка…

Голос майора Немченко прозвучал глухо, заросшее рыжей щетиной лицо побледнело, губы скривились в горькой усмешке, и только глаза лихорадочно блестели. Он неуклюже протиснулся в узкую щель выхода и исчез.

За самовольные действия на сандомирском плацдарме он был мною строжайше предупрежден. За образцовое выполнение боевой задачи и личное мужество командующий армией наградил Немченко орденом Красного Знамени. Кличка Кузьмич, данная ему Осадчим, Федоровым, Гулеватым, прочно утвердилась за ним. Впрочем, это была не кличка. Так, по отчеству, на Руси испокон века величают уважаемых людей.

Именно таким был наш Кузьмич. С виду угрюмый, немногословный, нескладный, это был человек добрейшей души и беспредельной храбрости.

Как-то перед зимними боями 1945 года я забрел на огонек в землянку к Немченко. На дворе стоял морозец, для тех мест довольно-таки внушительный градусов девять — двенадцать. Раскаленная железная печурка издавала приятное тепло. Хозяин землянки смутился, растерянно забегал взад и вперед. Потом, видимо приняв серьезное решение, положил на пустой снарядный ящик, служивший столом и табуреткой, баклажку, консервные банки, вытащил железные кружки, кусок черствого хлеба:

— Прошу, товарищ комбриг, угощайтесь.

— Благодарю. Но я не за этим пришел. Обходил сторожевое охранение, увидел огонек и забрел…

Мы провели тогда без сна почти всю ночь. То ли горячая печурка, немудрящий уют фронтовой землянки и кружка водки, то ли тепло человеческой беседы отогрели душу майора, но в ту ночь Кузьмич поведал мне многое из того, что хранил в тайниках своего сердца.

С горечью высказал он обиду на один из райкомов партии за то, что его не сразу послали на фронт. Тогда и узнал я, что воюет Кузьмич с лета 1942 года. Именно с этого момента началась для него жизнь политработника-фронтовика: то в окопах, то в госпитале, долгие бои, кратковременный отдых, новое формирование. Старший лейтенант интендантской службы превратился в капитана пехоты, а потом перешел к танкистам.

В землянке сидел передо мной майор, замполит танкового батальона, отмеченный многими правительственными наградами. Я знал цену каждого его ордена, каждой медали. Что ни награда — то бой, атака, взятый кровью населенный пункт… Ведь каждый боевой орден — это героическая повесть, нередко имеющая трагический конец. А сколько людей не получили этих наград! Случалось, подберут раненого героя на поле боя, отправят в глубокий тыл, а там ищи — его. И поныне, спустя почти четыре десятилетия после войны, еще не все награды нашли всех своих хозяев…

Наш разговор в землянке затянулся.

— А знаешь, Немченко, — признался я, — Александр Павлович хочет взять тебя в политотдел.

— Не уйду я от своих танкистов, не могу оставить Осадчего. Уж очень хороший мужик, простой, смелый. И что греха таить, тоска меня съест, а он без меня пропадет — горяч чересчур…

Я задумался. Только недавно Николай Акимович Осадчий сказал мне почти такие же слова о своем замполите, да еще прибавил: «Очень умный, степенный, рассудительный человек. Много помогает мне».

Как приятно было слушать это и сознавать, что комбат и замполит живут дружно, уважают друг друга.

— Ладно, разберемся. Поговорю с начальником политотдела, — пообещал я.

— Товарищ полковник, говорить вряд ли придется. Войне скоро конец. А с моей выправкой не бывать мне кадровым офицером. Да я и не жалею об этом… Вот дойдем до Берлина, а там демобилизуюсь — и к своей жинке, к сыну, в родные края. Пиджак надену…

В приподнятом настроении покинул я Немченко. Придя к себе, долго не мог уснуть…

И вот его не стало. Погиб у того самого заветного рубежа, к которому так стремился.

Дмитриев тронул меня за рукав, выводя из задумчивости:

— Где будем хоронить?

— Где хоронить будем? С собой повезем, только с собой. Распорядись положить Немченко на танк.

Я подвел начальника политотдела к командирскому танку, приподнял плащ-палатку и указал на лежавшее там тело Василия Лисунова:

— Пусть и они пойдут с нами штурмовать Берлин. Ведь оба дошли до него. Они своей жизнью и смертью заслужили это.

На танках, прорывавшихся к Берлину, вместе с нами были вечно живые наши товарищи — старый коммунист Немченко и семнадцатилетний комсомолец Лисунов.

В Берлине