Читаем Год тумана полностью

Теперь повсюду Эмма — каждый раз, когда сворачиваю за угол; каждый раз, когда открываю дверь квартиры; каждый раз, когда выхожу на набережную. Обыскиваю парки и детские площадки, рестораны и кинотеатры. Грязные мотели Тендерлойна, четырехзвездочные гостиницы на Юнион-сквер, хаос Чайнатауна и стильные кафе Норт-Бич. От моего взгляда не ускользает ни одна девочка, хотя бы отдаленно похожая на Эмму. Брожу по холмам Ной-Вэлли, заглядывая в глаза детей на велосипедах, обхожу городские больницы и рассматриваю хмурые личики в залитых ярким светом приемных, рыскаю по Окленду.

Утром десятого дня я еду в Пойнт-Рейс, поднимаюсь на маяк и оглядываю пляж при помощи бинокля. Спускаясь, каждую секунду ожидаю увидеть маленькую руку или ногу, торчащую из темного угла. На одиннадцатый день прочесываю закусочные Ричмонда и переполненные центральные улицы Сансет. Десять часов, разъезжаю с места на место — пересекаю город по всем направлениям как сумасшедшая и раздаю мелочь. На двенадцатый день обыскиваю метро, на тринадцатый — район Калтрейн.

На четырнадцатый день отправляюсь на пристань и сную среди туристов. В то время как они покупают открытки и соленые ириски, я заказываю краба и сижу в придорожном кафе, наблюдая за толпой. Лица прохожих приобретают зловещие черты. Замечаю мужчину, выходящего из сувенирного магазина; ему за пятьдесят, бледное лицо, джинсы и бесформенный свитер. Следую за ним, хотя и понимаю, что это бессмысленно. Шансы на то, что мой поднадзорный — похититель, равны одному на двадцать миллионов. Знаю, что веду себя неразумно, все-таки не могу остановиться. Иду за ним по пятам, но не настолько близко, чтобы привлечь внимание; доходим до Жирарделли-сквер, там в небольшом заведении он берет чашку кофе и лимонный пирог, затем отправляется на пирс, усаживается на скамейку и читает «Кроникл». Наконец прибывает паром, и на берег сходят пассажиры. Красивая итальянка в ярко-красной шляпке проталкивает к «объекту» сквозь толпу. Они обнимаются, и мнимый злодей протягивает сверток в подарочной упаковке. Бреду прочь, доморощенный сыщик, такой растерянный и глупый.

На пятнадцатый день обследую Эмбаркадеро, Стоктон, Монтгомери; поднимаюсь по узенькой лестнице, минуя старомодные особняки, на верхушку Телеграф-Хилл, где стоит башня Койт. Войдя внутрь башни, обхожу ее нижний уровень с яркими настенными росписями — женщины, собирающие лилии; широкоплечие мужчины, пьющие эль из пинтовых кружек у стойки бара… По винтовой лестнице поднимаюсь наверх и разглядываю улицы, уходящие к заливу, мост Голден-Гейт, остров Алькатрас. Издалека вода кажется спокойной и абсолютно безопасной.

У разносчика беру хот-дог и колу, расплачиваюсь и протягиваю ему листовку.

— Я потеряла маленькую девочку.

Он опускает на нос очки и подносит фотографию к глазам.

— Видел ее по телику, сочувствую. Честное слово. — Жестом указывает на пачку объявлений у меня в руках: — Может, дадите несколько штук? Охотно раздам. Я ведь вижу сотни людей.

На шестнадцатый день беру напрокат велосипед и объезжаю Чайна-Бич, Форт-Пойнт и мост Голден-Гейт. В Хедландсе снимаю номер на турбазе, что стоит, возвышаясь над ревущей пучиной, и брожу по пустым коридорам. Завтракая, показываю фотографию Эммы десятку постояльцев. Они участливо слушают мою историю и обещают, что будут внимательно смотреть по сторонам, после чего возвращаются к оживленному разговору о дизентерии в Бомбее.

В день семнадцатый хожу по темным барам на Аламо-сквер, где пахнет марихуаной, я заглядываю в тату-салоны и магазины, а затем направляюсь на Аппер-Хейт, где расклеиваю фотографии Эммы в дорогих бутиках и вручаю туристам. Брожу по обширному залу «Амеба-Рекордс», куда мы частенько приходили с Джейком, и подсовываю листовки любителям джаза. Опрашиваю цветочниц и официанток, беседую с продавцом, у которого покупаю крошечную елочку на Рождество в течение последних десяти лет. Куда бы я ни пошла, всюду и без разбора оставляю номер своего телефона, упрашивая незнакомых людей позвонить, если они что-нибудь узнают. Все сочувствуют, но никто не может сказать что-нибудь определенное.

На восемнадцатый день хожу по улицам Чайнатауна, зримо выделяясь в толпе китайцев. Пожилые мужчины явно никуда не спешат, останавливаются и глазеют на меня, сцепив руки за спиной. На Уэверли-стрит из-за запертых дверей игорных заведений доносится громыхание костяшек. В собственном городе чувствую себя туристом, сторонним наблюдателем, шпионом. Сан-Франциско, всегда казавшийся на удивление маленьким, стал вдруг неимоверно огромным вместилищем противоречий, которые действуют сообща, чтобы скрыть от меня правду. Понятия не имею, что ищу; никаких намеков на то, где, на какой улице, когда. Эмма повсюду — и ее нет нигде.

Джейк тем временем все отдаляется, несмотря на то что почти все ночи провожу у него. Он настаивает, чтобы я оставалась дома, а сам садится в машину и объезжает улицы.

— Кто-то должен быть на месте, на всякий случай, — говорит он.

На какой случай? Как будто в самом деле верит, что дочь просто позвонит в дверь.