Читаем Год рождения полностью

Еще не зная, как мне следует отнестись к тому, что сказала Анна Тимофеевна, я вдруг, как полчаса назад у двери ее квартиры, почувствовал какое-то странное беспокойство, словно весь этот разговор и в самом деле имел ко мне самое непосредственное отношение.

Повинуясь скорее какому-то неосознанному импульсу, чем обычной логике расследования, я задал Анне Тимофеевне вопрос, который представлялся мне весьма важным:

— А вы не можете хотя бы приблизительно сказать, когда это было?

— Почему приблизительно? — удивилась Анна Тимофеевна. — Я могу сказать совершенно точно. Такое не забывается!.. Мой муж не вернулся домой третьего июня, четвертого я разговаривала с этим сотрудником, а пятого мне звонила женщина.

Мое волнение нарастало, и я сделал над собою усилие, чтобы Анна Тимофеевна и Вера не почувствовали этого.

— А кто была та женщина, которая вам звонила? — спросил я, стараясь не встречаться взглядом с Анной Тимофеевной, чтобы по моим глазам она не догадалась, какое значение для меня имеет ее ответ.

— Не знаю, — разочаровала меня Анна Тимофеевна, — она не назвалась… Видимо, его сотрудница. Больше мне никто не звонил.

— А вы не пытались его найти? — спросил я, думая уже о том, какое неожиданное направление может принять это расследование, если подтвердятся мои предположения.

— Как его найдешь? — пожала плечами Анна Тимофеевна. — Фамилию я не знала, описала, как он выглядит, но мне сказали, что таких сотрудников в управлении нет.

Эти несущественные на первый взгляд детали тоже не противоречили очень зыбкой пока версии, которая постепенно приобретала все более четкие очертания.

— И вы больше в НКВД не обращались? — спросил я, догадываясь, что она мне ответит.

— Почему не обращалась? — безнадежно махнула рукой Анна Тимофеевна. — Примерно через неделю я пришла еще раз. И снова услышала: сведениями о вашем муже не располагаем. А потом родилась Вера.

Сказав это, Анна Тимофеевна посмотрела куда-то поверх моей головы. Я оглянулся и позади себя увидел висевшую над этажеркой фотографию мужчины лет тридцати с открытым, тонким лицом и строгими глазами.

— Это ваш муж? — задал я лишний вопрос, но Анна Тимофеевна совершенно спокойно, как будто перед ней сидел не слишком сообразительный ученик, кивнула:

— Да, это отец Веры.

Мне было страшно неловко сидеть спиной к Вере. И не столько потому, что это было невежливо с моей стороны — не я выбирал себе место, — сколько потому, что мне очень хотелось видеть ее перед собой. Воспользовавшись подходящим предлогом, я встал, подошел к этажерке и долго смотрел на фотографию ее отца, стараясь понять, каким был этот человек и на какие поступки был способен.

Не могу сказать, что я очень многое понял, но кое-какие выводы для себя все же сделал. И один из этих выводов заключался в том, что Вера была очень на него похожа и к тому же, как мне показалось, унаследовала от него не только черты лица, но и твердый, волевой характер.

Завершив этот осмотр, я вернулся к столу, повернул стул и сел так, чтобы видеть Анну Тимофеевну и Веру.

— А почему вы раньше не подавали на реабилитацию? — обратился я к Вере.

Вера посмотрела на мать, и та ответила:

— На какую реабилитацию? — В голосе ее прозвучало недоумение. — Мне никто и никогда не говорил, что мой муж осужден! Меня никто и никогда не называл женой врага народа! Считалось, что мой муж пропал, и все! Может, сбежал, бросил меня? Мне даже сочувствовали, — грустно усмехнулась она.

Я слушал ее и поражался необычности ситуации, в которой она оказалась. Но еще больше в ее рассказе меня удивляло другое: исчез человек, и не какой-нибудь малоизвестный, а прокурор города, и никому не было дела до его исчезновения!

Теперь мне было совершенно ясно, что, несмотря на отсутствие каких-либо сведений о судьбе прокурора, сам факт, что его не искали те, кто в первую очередь обязан был это делать, означал, что они знали, где он и что с ним случилось! А значит, Анна Тимофеевна обращалась именно туда, куда и следовало обращаться!

А она тем временем продолжала свой рассказ:

— Я по-прежнему работала в школе. Нам и квартиру эту оставили. Другим было хуже!

Да, безусловно, тем, кого нарекли «членом семьи изменника Родины», бросили в тюрьму, отправили в лагерь или выслали, тем было намного хуже. Что же спасло Анну Тимофеевну от подобной участи? То, что она смирилась со своей судьбой и перестала ходить в управление? То, что все последующие годы она молчала?

— Правда, во время войны нас уплотняли, — чтобы быть до конца объективной, вспомнила Анна Тимофеевна, — но тогда у всех жили эвакуированные. Потом они уехали… Так мы и живем здесь с Верой.

Я посмотрел на Веру: она стояла почти в той же позе у двери, слушала мать, и ее лицо было задумчивым и печальным.

А мне вдруг подумалось, что у нас с ней много общего.