Уложив Сережу, заснувшего после успокоительного, на диван – боясь оставлять его одного, Матвеевы молча, с горечью смотрели друг на друга – им не нужно было говорить об этом, они знали, о чем думал другой: если Сережа не вырастет, все их надежды и мечты, связанные с сыном, развеются дымкой прошлого. И им нужно будет жить дальше, имея здорового, но не имеющего возможности жить как все, сына, которого придется растить дальше и ухаживать за ним, как за ребенком с врожденным заболеванием – карлики нормальную жизнь вести не могут. И что иметь второго ребенка в этой ситуации – не спасение их надежд, а еще одна опасность, что второй будет иметь те же отклонения, несмотря на отрицательность диагноза.

Проснувшийся утром Сережа долго лежал, не открывая глаз, услышав, что рядом мама, пробуя просто без страха подумать о себе не так, как он представлял себя и свою жизнь, – о себе – карлике. Ужас охватил все его тело, когда он представил себя лет через десять – со взрослым лицом, но такого же роста как сейчас. Он вдруг понял, что не сможет дальше жить – он не сможет через несколько лет появляться среди людей – все будут уже замечать, что он карлик, больной, все будут шарахаться от него и показывать пальцем, дети, наверное, будут смеяться – он видел карликов в цирке. Сережа почувствовал, как от страха перед этой жизнью он покрывается испариной – он не хочет быть клоуном ни в цирке, ни в жизни, он – Сережа Матвеев – родился и рос быть дипломатом! В его груди все рвалось, хотелось плакать, кричать, но он не мог выдавить ни звука, ни слез из своего измученного тела – он просто открыл глаза и тихо позвал маму. Подойдя, Полина не могла сказать сыну ничего, кроме:

– Доброе утро, Сереженька.

Он смотрел на нее темными серыми глазами, пока не прошептал:

– Какое же оно доброе, мам? У меня теперь доброго ничего не будет, – он молча глядел на мать, зная, что та ищет слова успокоения, и продолжил уже тихим голосом: – Мам, не надо ничего говорить, пока не взрослый, я могу в школу ходить. Лучше с папой подумайте, куда меня девать через года два, когда рост мой уже уродством будет.

Сережа замолчал, а Полина, совершенно ошеломленная словами сына, не понимая, как мальчик мог понять эту – единственную! – правду о его будущем, уже не боясь его напугать, просто села рядом и, закрыв обеими руками лицо, очень горько заплакала.

5

Москва, 1984 год

Один из самых молодых профессоров математики московского университета – Андрей Невзоров ждал своего бывшего однокурсника, бросившего когда-то физмат ради карьеры врача, а ныне – одного из модных пластических хирургов Америки, куда он уехал, воспользовавшись своими еврейскими корнями, – Вадима. Андрей, случайно столкнувшийся с приехавшим на какую-то научную конференцию и забредшим по старой памяти в свой первый «альма матер», Вадимом в коридоре университета и, узнав, что тот все же стал врачом, причем хорошим, рассказал о заболевании дочери, о чувстве вины, которое они с женой испытывают, зная, что болезнь эта – результат генетических отклонений, и что они не могут помочь ничем четырнадцатилетней Катюше, вполне довольной – почему-то – жизнью, которой она живет с ростом в сто восемнадцать сантиметров – не плача, не жалуясь, не запираясь, а – в полную силу. Вадим появился в кофейне университета с пунктуальностью научного работника и, сразу после приветствий, заговорил о главном для Андрея – о том, что ему удалось выяснить у американских и прочих коллег-врачей, для которых болезнь Кати была близкой к профилю. Заканчивая рассказ возможностью увеличения роста на несколько сантиметров курсом гормональных препаратов, неожиданно для Андрея он заговорил тише:

– Слушай, Андрей, ты – прекрасный математик, ученый, профессор, в конце концов… Я поговорил со знакомыми в некоторых университетах Америки, – они готовы пригласить тебя на работу – времена у вас тут изменились, люди, как тараканы, во все стороны мира бегут, с выездом проблем, через которые прошел я в свое время, не будет, а в Америке Катюше помогут, может быть – действительно.

От неожиданно появившейся и такой реальной возможности вернуть дочери нормальную жизнь, Андрей, неосознанно для себя, вскочил и обнял Вадима, повторяя шепотом:

– Спасибо тебе, спасибо…

Берн