Читаем Глубокий чёрный полностью

Проползя полтора метра, я смог дотянуться до ноги Зины вытянутой рукой и притянуть её к себе. Её кожа была ещё тёплой. Теперь нужно было быть осторожнее: слишком резкие движения, и кто-то из сыновей Младича мог заметить перемену в положении тела, даже если казалось, что у него на уме совсем другое.

Я заполз обратно в укрытие и посмотрел в видоискатель. У LTD снова была чёткая линия обзора цели.

От нагрузки я немного согрелся, но теперь, когда я снова замер, холод снова напал. Я взял бинокль.

Последнюю девушку тащили в здание. Младич стоял в дверях, его уродливое жирное лицо расплылось в ухмылке. Мне так и хотелось всадить высокоскоростной пулей прямо в середину его жирного лба. Через некоторое время он повернулся и вернулся в здание. Может быть, ему пора протиснуться в начало очереди.

Мне ничего не оставалось, кроме как ждать, пока крики и рыдания девушек разносились по зданию. Что, чёрт возьми, происходит? Где, чёрт возьми, эта платформа?

Я ещё раз взглянул в видоискатель, но меня охватило неприятное чувство. Кого я пытался обмануть? Удара не будет. Младич и его ублюдки выйдут сухими из воды. И они доживут до следующего дня.

Глаза Зины смотрели на меня. Они больше не были ясными и яркими, а стали пустыми и тусклыми, как и всё вокруг.

К чёрту фирму, к чёрту Младича. Надо было сразу же позвонить в «Пейввей», как только она появилась.

11

Вашингтон, округ Колумбия, четверг, 2 октября 2003 г. «Чёрт возьми, это было больше девяти лет назад. Теперь это всё в прошлом».

Эзра откинулся на спинку стула и посмотрел на меня одним из тех серьезных, но глубоко понимающих взглядов, которым, вероятно, учат в школах психиаторов.

Я слегка поерзал в кресле, и кожа скрипнула. Я позволил взгляду блуждать по деревянным панелям стен, мимо фотографий и сертификатов в рамках. Эзра, наверное, сказал бы, что это я ищу выход, но я знал, что выхода не будет ещё как минимум минут двадцать. В итоге я уставился в окно на Арлингтонский мемориальный мост, пятнадцатью этажами ниже и в паре кварталов от меня.

«Это был первый раз, когда вы почувствовали себя преданным?»

Я посмотрела на него через низкий журнальный столик. На нём ничего не было, кроме коробки салфеток. На случай, если мне вдруг захочется расплакаться, наверное.

Эзре было, наверное, лет семьдесят-семьдесят пять, что-то около того. Его волосы были словно стальной шлем, и хотя лицо уже постарело, глаза сверкали так же ярко, как, наверное, в тридцать, когда он доводил женщин до изнеможения на конференциях в Вене. Насколько я знал, ему и сейчас столько же.

Почему он всё ещё работает? Почему он не вышел на пенсию? Я хотел спросить его об этом с тех пор, как начал работать с ним девять месяцев назад, но эти встречи были исключительно обо мне. Он никогда ничего не рассказывал о себе. Всё, что я о нём знал, это то, что он был тем, кто работал на Джорджа и с кем нужно было разобраться.

Он поднял бровь, подсказывая мне ответ. К тому времени я уже хорошо привык к его телесным сигналам.

«Предали? Нет. Дерьмо случается. Это был скорее поворотный момент в моих мыслях о них. Столько смертей, и так много из них детей. Особенно Зина. Просто…» Я сделал паузу и снова посмотрел на мост. «Теперь это уже не имеет значения, правда?»

Он мне не поверил, и я услышал свой голос, заполняющий тишину. «Три часа я прождал там. Всё это время звонил в интернет, пытаясь выяснить, что, чёрт возьми, происходит. Тем временем Младич набил рот, поел и ушёл. И всё это время его парни были наверху с девушками. Когда я наконец вернулся в Сараево, мне даже не сказали, почему отменили работу. Просто чтобы я свернул шею и слонялся по отелю в ожидании следующей. Которой так и не случилось».

Эзра просто сидел и ждал.

«Кто знает? Может быть, если бы Зина выдержала и не сбежала, она была бы жива. Может быть, если бы я раньше вызвал «Пейввей», она бы выжила, или я бы избавил её и остальных от мучений. К чёрту всё это – какая разница? Всё в прошлом».

Эзра слегка наклонил голову набок. Даже сквозь двойное остекление я слышал, как самолёт вылетает из аэропорта Рональда Рейгана на другом берегу Потомака. Я наблюдал, как он поднимается в небо, и, наверное, при этом дребезжали окна в моей квартире.

«Тогда почему вы так много об этом говорите в последние недели, Ник? Почему всё время возвращается к Боснии?»

У меня не было ответа, и я уже знала, что он сам не станет заполнять паузу. Даже если это займёт все пятьдесят минут, он подождет.

В конце концов я просто пожал плечами: «Вы сами это подняли».

«Нет, Ник, думаю, ты обнаружишь, что это так. Но мы всегда доходим до определённой точки и останавливаемся. Как ты думаешь, почему это происходит? Мне определённо кажется, что внутри тебя ещё много всего, что ты хочешь выплеснуть. Может быть, твоя психика защищает тебя? Не даёт тебе выплеснуть наружу всё, что ты чувствуешь?»

Я ненавидел, когда он разыгрывал карту подсознания. «Слушай, я не очень разбираюсь в психике, но скажу тебе вот что: я подумываю о том, чтобы покончить с собой».

«Из-за Келли?»