Читаем Глубокая борозда полностью

— Позвольте, Варвара Петровна, пока предварительно, поздравить вас с правительственной наградой, — начал Павлов, но такое начало ему самому показалось слишком официальным, и он крепко пожал руку Варваре.

— Да уж спасибо, Андрей Михайлович, — застеснялась Варвара. — Спасибочка вам… А у нас видали, как тут теперь! Как на курорте… В тенечке отдохнуть можно, и работается получше… Да как не работать, Андрей Михайлович, трава-то ныне так и прет, а коровушкам только этого и надо, ну, прямо заливают молоком!

Подошли другие доярки. Заговорили о двухсменке.

— Тут, Андрей Михайлович, и говорить нечего! — отмахнулась рукой Варвара. — Облегчение почуяли сразу. А ведь смешно, не шибко охотно шли поначалу-то, боялись…

— Теперь чего… — включилась в разговор другая доярка. — Так-то просто. Сейчас посуду вымоем и все, до утра гуляй, никакой заботушки.

— А вот у нас и молодые появились! — показав на худенькую девушку, воскликнула Варвара. — После восьмилетки на стройке да на разных работах была с подружкой своей, а теперь обе согласились в доярки. Чего молчишь, Надюша?

— А чего говорить? — застеснялась Надюша. — Сами же сказали: хорошо… Было бы по-старому, не пришли бы…

Варвара рассказала, как все началось. После хронометража правление колхоза снизило нормы нагрузки. И теперь при двухсменной работе на двух доярок приходится двадцать четыре коровы.

Павлов подумал: все же двадцать четыре коровы… Они же, наверное, очень долго стоят в загоне, на выпас времени мало остается, а это отразится на продуктивности коров. Он высказал это Варваре.

— А мы и сами догадались! — возразила она. — У нас видите: коров-то мало, половина гурта. Теперь один пастух полгурта пригоняет, а другой — вторую половину. И пасут коров отдельно — полусотками. И хорошо получилось: пока первую полусотку угоняют, а вторую пригонят, и мы маленько отдохнем, не мы, — поправилась она, — а руки отдохнут. Вот Надюшка и то не устает, верно ведь? — повернулась она к Надюше.

— Первые дни только, а теперь нет! — улыбнулась Надюша.

— А бригадир как? Доярок две смены, а бригадир один.

— А я внештатным помощником значусь, за это мне маленько доплачивают, а в своей смене я за старшего и за младшего, — весело смеется Варвара, смеются и ее задорные глаза. — Учет молока веду, по кормам тоже. Теперь все встало на место. Зоотехник наш говорил, что полусотками коровы лучше пасутся, наедаются покрепче, и удои повыше, вот лишний пастух себя и оправдает.

Когда Павлов собрался уезжать, к табору подкатил трактор с тележкой на прицепе. Доярки начали грузить фляги с молоком. Из лесной полосы появился пастух (видимо, отдыхал там), начал поднимать коров. А доярки забрались на тележку с флягами.

Павлов пригласил Варвару в машину, но она отказалась:

— Я же старшая тут, мне молоко на молоканку сдавать…

Трактор затарахтел и вскоре шустро побежал. Доярки запели песню. А в вышине заливались жаворонки. И Павлову хотелось петь…

— Поехали и мы, Петрович.

Петрович понял настроение Павлова, включил радиоприемник. Москва тоже пела…

Когда Павлов поднимался на второй этаж хорошо знакомого ему здания райкома, его встретил Дмитриев. Он заговорил смущенно:

— Не управились немножко… Бюро идет, персональное дело… Кляузное, — и он коротко изложил суть дела: председатель райпотребсоюза вступил в сговор с двумя завмагами, снабжал их ходовыми товарами, они перевыполняли план, получали премиальные и половину их передавали председателю.

Когда Павлов присел на стул, перед членами бюро стоял заведующий магазином — щупленький, юркий человечек. Говорил он торопливо:

— Виноват я, товарищи члены бюро… Признаю честно: виноват! Мне бы, дураку, Ивана Григорьевича отговорить, а я сам согласился, ну, и того… Прошу, дорогие товарищи, учесть мое искреннее раскаянье… — Он запнулся и, встретившись с суровым взглядом Дмитриева, как-то сразу сник.

— А на следствии почему от всего отказывался?

— Вот так получилось, — развел тот руками.

А председатель райпотребсоюза, когда повели речь о нем, поднялся решительно. Он совсем не походил на виноватого: взгляд открытый, ни капли смущения на лице. Это удивило Павлова: человек совершил подлость, и никакой тревоги… И он не удержался от вопроса:

— А вам руку подают ваши друзья после этой… истории?

Иван Григорьевич вздрогнул, покосился на Павлова, видно, лишь теперь узнав его. А Павлов подумал, что кто-то, очевидно, гарантировал этому жулику не очень строгую меру наказания, только потому он так и держится. И от этой мысли стало не по себе.

— Подают тебе руку твои друзья? — повторил Дмитриев.

— Подают… — отрешенно произнес Иван Григорьевич.

— Зря подают…

Павлов повернул голову на этот, показавшийся ему знакомый голос и обрадовался: Иван Иванович! Он не заметил Соколова, когда вошел в комнату. К тому же и узнать его было мудрено: совсем изменился. Всю жизнь, как помнит его Павлов, Соколов ходил в гимнастерке. Были и темные защитного цвета, и синие… А сейчас пиджак темно-синий и… галстук. Этот наряд молодил его.