– Вместо крови прольётся вода… – в отчаянии повторил Дима. – Ты издеваешься… Это какая-то загадка?

– Наверное. Отец мне в детстве оставлял похожие подсказки. «Узнаешь в свете лунных костров». Что-то в этом духе.

– И что это значило?

– Нужно было разобрать игрушечный луноход. В нём лежала записка. Симпатические чернила. Осторожно нагреваешь над плитой, и проявляется текст.

– Круто.

– Да, – Максим вернулся на подоконник. – Проблема в том, что такие подсказки, все эти «мир лишится оков», оставляют к чему-то. А у меня ничего нет. Никакого лунохода. Может, отец с письмом передал мне что-то ещё, а мама забыла об этом. Может, это намёк на то, что нужно сделать с картиной Берга. Не знаю, Дим… Честно говоря, я подустал. Нужно выспаться. Завтра приведу мысли в порядок.

– Почему вообще твой папа всё так усложнил?

– Вот и я об этом думаю. Как видишь, любил он все эти таинственные покровы карающей богини.

– Не хотел, чтобы его тайну узнал кто-то чужой, – вздохнула Аня. – Сделал всё, чтобы до неё могли добраться только ты и Екатерина Васильевна.

Дима, присев на кровать, ещё долго не выпускал ручку-скиталу и ленту зашифрованного текста. Ему было обидно, что он обо всём узнал лишь сейчас, когда первый восторг схлынул, оставив после себя разочарование и новую загадку. Дима хотел бы стоять рядом с Максимом, когда тот догадался разрéзать письмо, когда впервые приложил эти фрагменты к резьбе на скитале, когда в раздражении отбросил их, выругался, может, сломал что-нибудь, а потом подпрыгнул на месте – догадался о двойном шифровании.

Диме достались объедки.

Несмотря ни на что, он хотел насладиться ими сполна. Принялся сам шаг за шагом расшифровывать письмо, будто мог что-то изменить. Не спеша, со всем вниманием выписал буквы со скиталы, принялся выводить над ними ключевое слово.

– Мне до сих пор не верится, – Аня подошла к окну и теперь стояла возле Максима. – Павел Владимирович, он же всегда такой приветливый, спокойный. А теперь мы прячемся от него. Думаем, что он… сделает твоей маме что-то плохое.

– По Невскому бежит собака. За ней Буренин – тих и мил. Городовой, смотри, однако, чтоб он её не укусил, – прошептал Максим и с печалью усмехнулся своим словам.

В дверь постучали. Дима едва управился с ключевым словом, но сказал, что сам откроет.

– Быстро она, – удивилась Аня.

В её голосе прозвучало недовольство. Кажется, Кристина Ане не очень-то нравилась.

Дима без трости, прихрамывая, вышел в крохотную прихожую. Надавил на холодную латунную ручку и потянул её на себя. Не успел открыть дверь до конца. С ужасом отстранился и едва не потерял равновесие. Ухватился за вешалку. Застыл в немом страхе. Это была не Кристина.

На пороге стоял Корноухов.

Глава двадцать третья. Последний фрагмент

«Зомби был отброшен в сторону, но не прекратил нападения». Когда Дима зачитал, а потом объяснил этот переделанный отрывок на семинаре по риторике, многие смеялись. Даже преподаватель улыбнулся, правда, всё равно поставил тройку. Дима заменил в оригинальном тексте лишь несколько слов. С таким же успехом мог вместо землеройки поставить какого-нибудь маньяка. И отрывок утратил бы свою комичность.

После исчезновения Погосяна и Абрамцева, после нападения на Шульгу и Кристину Дима часто размышлял о жестокости. Разве может какая-то цель её оправдать? Что бы там ни искал Скоробогатов, разве это стоило того, чтобы запугивать, мучить и убивать людей? В самом ли деле такая корыстная жестокость – непропорциональная конечной выгоде – отличает человека от других животных? Прав тот, кто сильнее? Если так, Дима был обречён всегда стоять на стороне проигравших.

Он был калекой и обузой. Не более того. А в мыслях о жестокости неизбежно приходил к переделанному отрывку из Лоренца и к его продолжению:

«Природа может быть очень жестокой. Не из жалости большинство крупных хищников убивает свою жертву быстро. Лев мгновенно приканчивает антилопу или буйвола лишь для того, чтобы самому не оказаться раненым. Те же причины заставляют питона и прочих крупных змей наиболее гуманным образом – в несколько мгновений – убивать хорошо вооружённых млекопитающих. Но там, где нет опасности, что жертва нанесёт повреждение убийце, не может быть и речи о какой-нибудь жалости. Ёж, полностью защищённый своей колючей бронёй от змеиных укусов, постоянно поедает пресмыкающихся начиная с хвоста или с середины туловища, и точно так же куторы обходятся со своей безобидной добычей».

– Поедает пресмыкающихся начиная с хвоста… – шептал себе Дима.

Страшная смерть. Но разве это жестокость? Разве землеройка, поедая лягушку живьём, делает это из желания помучить её? Нет. Она не обращает на жертву внимания. Для неё это – питательный кусок плоти, не более того. И не так важно, что жертва чувствует.