Читаем Глаза смерти полностью

Глаза смерти

Третья комната оказалась последней. Покачалов на ощупь щёлкнул выключателем. Проморгавшись, зажглись люминесцентные лампы, и в синеватом свете Максим увидел, что по всей длине стен крепятся двойные стеллажи. На них распухшими рядами стояли картонные коробки, перемежаясь папками, свёртками, подшивками – всё это смотрелось неопрятно. Окон в помещении не было, и пахло тут старой пылью, а воздух казался плотным, тяжёлым.

В центре комнаты, и без того стеснённой стеллажами, высился двухметровый тёмно-зелёный шкаф из рассохшегося дерева. Он был испещрён узкими выдвижными ящичками, каждый из которых украшала пластиковая табличка с написанными от руки указателями. За шкафом прятался стол с громоздкими витыми ножками. Стула или табуретки возле него не нашлось.

В духоте Покачалову приходилось отирать платком раскрасневшийся лоб и короткую раздутую шею. Аня осталась возле двери, а Максим, позабыв о головной боли, прошёлся вдоль стеллажей, рассматривая надписи на коробках. В каждой из них, судя по всему, был архив одного из тех многочисленных дел, которые в своё время вела «Изида». Изредка удавалось опознать почерк отца.

– Здесь всё, – тускло сказал Покачалов.

Перед Максимом лежала долгая хроника из жизни Шустова-старшего. «Тибет», «Боливия», «Шри-Ланка», «Сомали», «Суматра». Увидев эти надписи, Максим почувствовал давно забытое воодушевление. Захотелось внимательно изучить содержимое каждой из коробок. Узнать всё, чем болел и что искал отец. Когда-то Максим с жадностью вчитывался в скупые письма из его переписки с мамой, а теперь вдруг оказался перед полноценным архивом, бóльшую часть которого, конечно, собрал именно отец. Где-то здесь, быть может, упоминался и сам Максим. Ведь Шустов-старший мог из какой-нибудь экспедиции прислать письмо с вопросом о сыне или с просьбой передать ему привет… Максим стиснул зубы. Головная боль вернулась. И чем сильнее он напрягал челюсти, тем более глубокой она становилась. Безумие. Максим заставил себя отвернуться от стеллажей. Посмотрел на Аню в надежде успокоиться.

Сейчас Максим ненавидел себя за неожиданный интерес к тому, чем занимался отец. Сдавленно спросил:

– Где?

Покачалов снял со стеллажа одну из коробок. И сделал это слишком легко, без видимых усилий. Максим заподозрил неладное. Коробка отличалась от большинства других. Её не распирало от чрезмерного заполнения, стенки не были укреплены скотчем, и рядом не лежало никаких дополнительных папок.

– Здесь то, что вас интересует.

«Скоробогатов. 2006–2010». Покачалов не обманул. Если верить надписи, это действительно был тот самый архив. Максим с подозрением приблизился к нему. Приподнял ничем не закреплённую крышку.

– Это шутка?

– Что? – Покачалов изобразил удивление.

– Это. – Максим достал из коробки единственную лежавшую на дне папку.

– Любопытно, любопытно. – Наигранная улыбка.

Платок уже был весь влажный, но Покачалов продолжал настойчиво обтирать им лицо и шею.

Белая картонная папка с хлопковыми завязками. Слишком лёгкая, чтобы содержать что-то действительно важное. И уж конечно, сюда не могли уместиться результаты четырёхлетней работы.

Максим небрежно развязал узел. Открыл папку. Единственный листок. Синяя гелевая паста. Знакомый почерк.

– Что там? – не удержалась Аня.

Максим не ответил. Ему казалось, что над ним издеваются. Пробежал взглядом по аккуратно выведенным строкам. Это было стихотворение. Что-то про божественный лик Изиды. И больше ничего.

– Где остальное?

– Я же сказал, это всё, что есть, – Покачалов притворился обиженным.

– И что это значит?

– Что?

– Это! – Максим терял терпение.

– Ах, это.

Покачалов, не отнимая платка от шеи, подошёл к Максиму. Так долго смотрел на листок, будто видел его впервые. Затем со сдержанной улыбкой ответил:

– Это, надо полагать, стихотворение.

– И что оно означает?

– Хм… Я думал, вы мне скажете. Ведь вы это искали, не так ли?

Максим, прикрыв глаза, вздохнул. Понял, что больше ни минуты не выдержит в душной каморке. Развернулся, чтобы уйти.

– Рад был помочь, – осклабился Покачалов и даже чуть поклонился.