Читаем Гитара или стетоскоп? полностью

К сожалению, я не принадлежу к молодым людям, отличающимся быстрым умом. Обычно мне требуется разгон, прежде чем меня осенит какая-нибудь идея. Все может начинаться и во сне. Рано заваливаюсь в постель, и вдруг кто-то кого-то избивает, или снится что-то, что, собственно говоря, уже не существует в природе. Почему это вижу во сне я, не могу объяснить. Во всяком случае, это меня мучает. Я мечусь в постели, я… Но об этом я не рассказываю даже Лутцу.

Еще в полусне я внезапно слышу голос матери, какой-то непривычно сварливый.

— Я знала, что так будет. Я знала.

— Ну и что? — слышу я грубый бас отца. — Что толку, что ты это знала? Старик все еще там.

— Не говори так о моем дедушке!

— Может, он не старый?

— Так не надо его сразу сдавать в утиль.

— Как будто это возможно! Такой упрямый старый растрепа, уж он о себе напомнит.

— Ага, растрепа!

— Мне приходится выслушивать на улице: почему он не уходит в дом для престарелых, где ему будет хорошо? Почему он остается там? Последний.

— А если он не хочет?

— Что значит: не хочет? Кто меня спрашивает, чего я хочу? Мне приходится выслушивать упреки. Это был человек из окружного руководства, девочка моя.

Если отец говорит матери «девочка моя», то дело либо очень хорошо, либо очень плохо. Догадаться об этом должен я сам. Во всяком случае, мать знает, на что ей можно рассчитывать. Она меняет интонацию.

— А если тебе все-таки еще раз туда съездить? Поговорить с ним?

— И не подумаю! Чтобы он снова сбежал от меня, как от глупого мальчишки? Кроме того, мы послезавтра едем в Исполиновы горы! Все!

За этой радующей сердце беседой следует то молчание, из коего ловкачи способны состряпать целые романы. Я ерзаю в постели, как будто удары достались именно мне. В конце концов я встаю. В дверях я хрипло произношу нечто такое, что при большом желании можно истолковать как приветствие. Желания нет, и ответа я не получаю. Когда я выхожу из ванной, сцена переменилась. Мать бодро стучит чашками, а отец жует, читая при этом газетную рубрику «Бывает и такое!». Она на предпоследней странице, внизу слева. А вообще в мире восстановлен порядок. Я бы охотно показал им, что отлично вижу, какая идет игра. Но мне ничего не приходит в голову. Я беру портфель и молча ухожу.

Немного позже немецкий язык у фройляйн Броде. Она — сама уверенность.

— Женнинг, я знаю, ты сегодня подготовился.

Чтобы не слишком разочаровать ее, я по крайней мере встаю. Мне сразу же приходится применить самое сильное оружие — «наивняк». Обо мне говорят, что у меня жидкие белокурые волосы и голубые глаза. Однако никто не знает, что я не такой. В душе я кареглазый, почти задумчивый человек, который в решающий момент может быстро нанести удар. Но сейчас не тот момент. На уверенность фройляйн Броде можно реагировать только голубыми глазами.

— Я думал, что нам это не задавали…

Почти разочарованно я констатирую: она мне верит и вызывает Гундулу Фишер. Та может. Всегда все может. Пока она говорит, уверенность фройляйн Броде подкрепляется хорошим мнением об уровне знаний нынешних учеников.

Потом физкультура. Прыжок через коня. Лутц испускает хриплый торжествующий крик. Гундула Фишер смотрит на меня, вся восторг, с другого конца спортзала. Хабих ставит пятерку.

И только я знаю, что прыжок недействителен. Я не умею его делать. Я боюсь его и всегда приземляюсь задом на последней трети коня. Чистая случайность, что на этот раз я через него перемахнул. Но разве здесь кто-нибудь хочет это знать?

Затем обществоведение у Качера. Урок тянется как резина. Качер говорит о роли государства. Государство — это также и мы. Государство — это также и я. Если я правильно понимаю Качера, то и он видит меня голубоглазым. Если бы он знал, как утомительно непрерывно глазеть вокруг столь истинно немецкими глазами. Я, кажется, дремлю с открытыми глазами — вижу утренний сон, слышу отца и мать, уверенную фройляйн Броде, ощущаю страх перед прыжком. Герр Качер толкует о всестороннем укреплении, тут пора бы выдать идею, но, пока она приходит, звенит звонок.

Вечером Лутц ставит японский кассетник на край контейнера и запускает на полную мощь. Я не отношусь к тем, кто, слушая наимоднейший хит, тут же от восторга напускает в штаны. Мне всегда милее позавчерашний рок, но об этом никто не знает. Ведь в конце концов никого не касается, что я терпеть не могу романтический рев этих так называемых певцов. У кого хриплая глотка, тот пускай пьет виски, а не полощет горло лимонадом. Знатоки меня поймут. Дикси, конечно, в экстазе. Причем всегда от всего, что модно. Она покачивается, подымает взоры к верхушкам деревьев, хоть неспособна отличить дуб от липы. Меняя кассету, Лутц прислушивается к шуму мотора, работающего на высоких оборотах.

— Это опять он.

— Кто? — спрашивает Дикси, как будто только что свалилась с луны.