Балтусу не удается скрыть удивление.

— Здесь, у вас? — недоверчиво спрашивает он, и его взгляд останавливается на кушетках.

— Прямо над нами, — говорит Моника и указывает пальцем на потолок.

Чего только не принесет тебе день, стоит только нарушить привычный жизненный ритм, просто отправиться в путь без определенной цели, отдать себя на волю случая!

Балтус ворочается на старой, очевидно, походной кровати, чтобы найти такое положение, при котором в ребра не впивались бы поперечные перекладины. Но вот, кажется, он улегся-таки достаточно удобно, теперь можно и оглядеться.

Чердак завален всяким хламом: старая ванна, запыленный рояль, куча старых дырявых матрацев, обломки рам, одна даже с картиной «Битва под Седаном», из-под нее выглядывает старомодная, на высоких колесах детская коляска, из которой торчит ржавое детское ружье, сломанный лук, рукоять сабли. На давно не чищенной печной трубе висит пробковый шлем, вокруг в беспорядке громоздятся какие-то лари, ящики, коробки — все это освещено тусклой лампочкой, свисающей с поперечной балки.

Встать, что ли, да заглянуть в таинственные лари, сундуки и коробки, перехватить пыльную сабельную рукоять твердой рукой?

Балтус осторожно, точно боится спугнуть зверя, меняет положение. Деревянные части походной солдатской кровати ужасно скрипят, а металлические — повизгивают. И все-таки Балтус слышит, как скрипят половицы лесенки, ведущей к нему на чердак. В дверь тихонько стучат.

Медленно, очень медленно открывается дверь.

«Моника или Симона?» — спрашивает себя Балтус. Он приподнимается, застывает, полный ожидания.

В приоткрытой двери показываются одна за другой головы обеих девушек.

— Мы хотим пожелать тебе действительно спокойной ночи, — говорят они в один голос, выключают тусклую лампочку и хихикают. Дверь закрывается. Слышно, как по ступенькам шлепают босые ступни. Шаги удаляются, стихают.

Балтус валится на спину с такой силой, что чуть не ломает старую кровать.

Сквозь матовое стекло чердачного оконца, прямо над его головой, проникает матовый свет летней ночи.

10

Здесь, похоже, мне всю ночь не придется глаз сомкнуть. Эта походная кровать в раннее средневековье служила, вероятно, чем-то вроде орудия пытки.

Почему я сразу не уехал? Но куда, собственно? Кто меня где ждет? Что я где потерял? Что же тогда толковать? Ничего нигде не потеряю, если уеду завтра. Эта Моника. В общем-то ничего девочка, не сказал бы только, что очень деликатная. А Симона из другого теста. Больно уж серьезная, но это… Что ж с того? Интересно знать, где отец Нины. Трудно представить, чтобы сыскался парень, который бросил такую девушку, как Симона, с таким прелестным ребенком, как Нина.

Они обе, наверно, облегченно вздохнут, когда я завтра наконец уеду. Два-три дня еще поболтают обо мне, а потом… потом будут вспоминать о Балтусе Светлячке не иначе как только с язвительным смешком. А может, и вовсе не будут.

Неужели мне не о чем больше думать, как только о том, какое впечатление останется обо мне у девушек? Разве из Берлина я уехал не для того, чтобы в полном уединении составить новые планы на мое грандиозное будущее?

Не позже, чем через месяц, необходимо сделать выбор!

Пойду ли тернистой дорогой, чтобы в конце ее получить диплом врача? Буду ли санитаром, год, два?

Или приму предложение Гарри, стану загребать деньги лопатой, музыка ведь, если разобраться, и удовольствие приносит.

Или есть что-нибудь еще, неизвестное мне, о чем я никогда не думал, о чем я даже не догадываюсь? Ну, парень, положение глупейшее. Как в какой-нибудь современной пьесе. Вот так сцена: лежу на заброшенном чердаке среди никому не нужной рухляди и изображаю Гамлета. Балтус вопрошает Балтуса же. Ответ знает лишь ветер. Эти слова надо бы записать, звучат чертовски афористично. Писатели теперь все очень похожи на папочку. Повесть была б уже в кармане. И не высосанная из пальца, нет, а сочиненная самой жизнью.

Кратко ее можно было б изложить так.