Читаем Гиперборейская чума полностью

ПРОЛЕТАРСКАЯ МАШИНА ВРЕМЕНИ «КРАСНЫЙ ЯНУС»

Выпуск IV

ГЛАВА 7

ГРЕМУЧИЙ БЕНЗИН. НОВЫЕ ДРУЗЬЯ И НОВЫЕ ВРАГИ. МОТОЦИКЛЕТКИ В НОЧИ. КОМСОМОЛЬЦЫ ЕСТЬ? ОСВОБОЖДЕННЫЙ ОКАЗЫВАЕТСЯ НЕГРОМ. ЧТО ТАКОЕ «КРУТОЙ НАВОРОЧЕННЫЙ БАЙК»?

– Ты чувствуешь в себе новые силы? – спрашивал Марков с дрожью в голосе. – Или неужели тебе безразлично? Во мне все звенит и поет. Посмотри, какие звезды. Оказывается, возвращаться приятно. Я будто выпил какое-то волшебное питье. Меня распирает жажда деятельности. Здесь непочатое поле деятельности! Залежи! Целина! Как ты думаешь, какой сейчас год? До чего будут рады Стрыйский и Панкратов – их расчеты оказались безошибочны! При прыжке на сто лет ошибиться меньше чем на год! Интересно, как получилось у нас?

– Нормально получилось, – буркнул Терешков.

Трофейная мотоциклетка была не в пример тяжелее утраченной «БМВ», и ему совсем не хотелось трепаться впустую – хотя пьянящую новую силу он ощущал не менее Маркова. Веселье, бесшабашие, удаль, вера в себя. Легкое тело.

Топни ногой – взлетишь.

Но пока – всего-навсего нужно выволочь тяжелый агрегат на твердую дорогу и дальше катить на руках до первой «газпойнт»… нет, гады! И даже не до «пойнта». До «бензиновой колонки». Так, а не иначе.

И – зачесались стесанные кулаки. И – заныла скула. И – потеплело сбоку, там, где грел «кольт».

– Дорога!

– Вижу, командир.

Дорога. Мысль саднит. Какая?

Какая-то. Рядом с «кольтом».

Что там у меня рядом с «кольтом»? Терешков охлопал себя, запустил руку в карман. Вот она, зажигалка, подарок Виты. Ее же саму и изображает. «Будешь там у себя питонить, косячок засмочишь – и меня вспомнишь…»

Вспомню… Он попытался засунуть зажигалку обратно, но что-то удержало руку.

И тогда, переложив зажигалку в левую руку и отведя ее далеко от лица, он нащупал большим пальцем маленькую твердую грудку, надавил…

Боли не было. Рука подскочила. В битом ухе вновь зазвенело на много тонов.

– Ты что?.. – сквозь звон и плавающие пятна просунулся Марков.

– Спокач, командир, – отозвался Терешков. – Ни в чаху склещило.

– Набрался ты у своей шалавы словечек, что кобель блох… Что с рукой-то?

Терешков как раз ощупывал ее. Пальцы на месте…

– Зерно, макар… Ф-фу. И правда, что блох набрался. Повезло нам, командир. Не стали моторы заводить. Как бы оно рвануло!..

Марков начал было что-то говорить, но вдруг резко замолчал, будто ему с маху вогнали в рот кляп. Потом он длинно присвистнул.

– Ты молодец, – сказал он наконец. – Я не додумался бы.

– Я тоже не додумался, – сказал Терешков. Рука начинала гореть. – Я почувствовал.

– В тебе есть чутье, – сказал Марков. – А во мне вот нет. Надо слить этот гремучий бензин. Жаль, нет бутылок. Они пригодились бы.

– Интересно, какой сейчас год?.. – сказал Терешков. – И что еще странно: помнишь, нам говорили, что из будущего ничего нельзя забрать. А мотоциклетка – вот она. Панкратов – ошибался? Не верю.

– Может быть, мы не переместились?

– А как же бензин?

– Да, бензин… А ведь махни мы с этим бензином сразу домой – ничего бы от лаборатории не осталось. Правильно мы сделали, что задержались, – твердо сказал Марков.

Терешков помедлил.

– Не знаю, командир: правильно или нет. Может быть, нас следовало бы расстрелять за это. Но – кто, кроме нас? Кто еще знает, что ждет Республику в грядущем, – и способен это предотвратить? Кто?!

– Ты прав. Но бензин придется сливать на землю. Жаль. Взрывчатка пригодилась бы.

– Бензин. Я успел забыть про него… – Терешков потряс головой.

Марков тем временем вынул из кармана крошечный фонарик и включил. Фонарик разразился ослепительной вспышкой и потух. Стало еще темнее.

– Этого следовало ожидать, – сказал Марков.

– Может быть, стоит дождаться утра, – сказал Терешков.

– И опять позорно влипнуть? Нет, товарищ. Работать будем при свете звезд!

И они стали работать при свете звезд. Вылит был на землю опасный гремучий бензин, выброшены подальше ставшие бешеными электрические аккумуляторные батареи. А вот патроны выкидывать не стали, прочные надежные «кольты» могли выдержать один-два сокрушительных выстрела. Самое важное дело иной раз – эти два выстрела.

– Направо или налево?

– Налево, командир. Посмотри: там светится небо. Значит, там город. Большой город. Светлый город.

А буквально через минуту позади раздался звук множества стремительных моторов. И свет десятка фар плеснул по ленте шоссе, по столбикам на обочинах и по серой траве за кюветами.

Первые мотоциклетки пролетели мимо, но несколько – затормозили.

– Что, братаны? Искра в землю ушла?

– Бензин клю. И батарейки слевили.

– Ка-азлы, ну! Бензин – запросто, и прикурить дадим, но динаму крутить придется! А до заправки километра четыре!

– Докрутим!

– Стас, ты там с канистрой! Плесни пацанам по шкалику! Пивом потом отдадите!

– Парни, ну и моцы у вас! Ну, я расперся! Димон, ты секи, какие моцы! Это же «Байер» двадцать седьмого года! Раритет! И – как новый! Ну, клево! Да на таком не ездить, на таком спать надо! Под подушку класть! А второй!..

– Стас, давай скорей! Не успеем – без нас мудил истребят! Раскрошат!

– Успеем!..

Переливаемый бензин пахнет скоростью.

– Козлы в натуре наших отметелили! Ну, мы им щас!..

Клеммы на клеммы, искра. Мотоциклетка Маркова завелась с полтырка. А мотоциклетку Терешкова не нужно и тыркать: лишь поверни ключ. Теперь – крутить мотор!

– Вперед! Вы с нами?

– Да!

Фары не включать, да уже и не надо: рядом тарахтят мотоциклы Стаса и Димона, и света их фар – голубоватого, резкого – хватает на всех. Впереди – перемиг красных стоп-огней.

Теплый задувающий ветер.

Восторг. Туманит голову.

Сколько проехали? Пять километров? Десять?

– Направо!

Узкий съезд, нырок, потом в горку – и вдоль забора. Фонари на заборе и колючая проволока.

– Стоп!!!

Почти обрыв. Вот: это плоская крыша, как в туркестанских аулах, на нее можно войти, не заметив, что это крыша. И двор внизу, обширный двор, залитый ослепительным светом множества фар. Грохот моторов. В скрещении фар – пять автомобилей, распахнутые двери, людская суета.

То, что доносится до слуха, лишь рваный мат. Изредка – смысловое слово.

– …покрошу всех!.. – и в руках одного, что возле машин, появляется карабин-автомат, мечта Виты! – …дорогу, вонючие!..

И Терешков без мысли о чем-либо достает «кольт», досылает патрон и стреляет под ноги этому безумному.

Кажется, вновь что-то взрывается в руке. Вылет пламени на два метра. Пистолет подлетает и бьет повыше лба (синие искры под черепушкой), и тут же выплескивает на лоб горячая струя. А внизу – столбенеют на миг, и этого довольно: мотоциклетки срываются враз, разя и расшвыривая врагов.

Но Терешков уже не видит ничего: глаза заливает липким, и он садится, обхватив голову руками и пытаясь хоть так удержать бег крови.

Подхватили и понесли, и уложили на что-то, отняли руки, сквозь стиснутые веки розовый в прожилках свет.

– Цела кость.

– Так это ж голова…

– Тащи бинт.

– Ну, месилово мы им устроили! Теперь не сунутся, ка-азлы…

– Самим валить надо, менты набегут…

– Свалим. Впервой, что ли?

– Ну у тебя и пушка, братан! Я думал, оглохну.

– Как тот ка-азел подскочил! И про пищаль забыл…

– Ну-ка, открой глаза. Видишь все?

Терешков приподнялся. Заслонился от бьющего света.

– Нормец. Ехать надо?

– Ну. Сможешь?

Его вдруг потянуло рассказать, как он в девятнадцатом, раненый сам, волок плавнями комиссара Берлаха, а петлюровские разъезды шастали по берегам. Тогда было труднее. Но вместо рассказа он встал, распрямился.

– Комсомольцы есть?

– Есть, есть. Все есть. И комсомольцы есть, и пиво найдется… Руки вытяни. Ага. Сойдет.

– Где мой аппарат?

– Да вот… Крутая машина, братан, слушай! Я такие только на картинке и видел. Это же вроде концепт – или уже серия пошла?

– Это трофей, – строго сказал подошедший Марков. – Взят в бою.

– Слушайте, парни, а сами-то вы откуда?

– Из Москвы.

– От Хирурга, что ли? – И – напряжение в голосе.

– От Панкратова.

– Не слышал…

– Эй, – закричали снизу, – тут у них пацан какой-то связанный! Да он еще и негр!

Терешкову ярко вспомнились рейнджеры. Затеплился бок под «кольтом». Гады.

– Дайте ему по башке, – велел он, – и пусть лежит.

– Ну!

Заводятся моторы. Запах сгоревшего бензина. Муть.

– Понеслись!

И – понеслись! Вновь надо было крутить динамо, мотор ревел и вибрация била в руль, но Терешков был счастлив.

Сзади слышны были сирены, похожие на полицейские, но не было ни погони, ни пальбы. И коптеры не утюжили небо, и с оверлук-сателлитов не давали подсветки…

Короткая езда – может быть, пять минут.

Нырнули в спящий квартал. Звук упруго отлетал от стен.

Под арку. Неровный проезд. Переулок. Налево…

– Стоп! Глуши!..

Дворик – маленький, десять на двадцать. Со всех сторон – черные воротца. Стас – или Димон? – быстро отпирает одни, внутри загорается свет, там небольшой ангар, стоит на козлах мотоциклетка, что-то валяется…

– Закатывайте!

И Терешков закатывает горячую мотоциклетку внутрь, прислоняя к стене, набиваются другие, всего их семеро, ворота закрываются, скрежет замка…

– Уау! Как мы им вломили!

– Димон, чего ждем? Отпирай!

Поднимается люк в полу, там загорается свет.

– Пошли. Эй, придержите парня!

Терешков понимает, что придержать нужно его, но все равно успевает упасть раньше.

И сразу – вкус пива на языке.

– Пьет.

– Так ведь пиво же…

– Слушай, в больницу, наверное, надо чувака… мозг сотрясло…

– Ничего, товарищи, все обойдется, – голос Маркова. – Он и с поезда падал, и с аэроплана – без последствий. Привычка выработалась.

– Каскадер, что ли?

– Можно сказать и так… – Марков бывает порой удивительно уклончив…

– Нормец, – повторил Терешков, не открывая глаз. – Пуржать – не стоеросить. Про. Химли загуенец держать?

Он попытался сесть. В голове, если говорить честно, бродило.

– Нич-че не понимаю… – прошептал кто-то с уважением.

Терешков с трудом проморгался. Он почему-то ожидал, что свет будет невыносимо яркий, но нет: молочно-белый, оплетенный проволокой фонарь светил хорошо, в меру. Мотоциклетчики – молодые парни в расстегнутых кожанках, один с бородой, один с волосами до плеч – лежали и сидели на зеленых и серо-полосатых тюфяках, брошенных на пол. В центре между всеми стоял большой надорванный картонный ящик, из которого изумленно таращились пивные банки.

Одну, открытую, тут же сунули Терешкову в ладонь.

– «Миллер», – тщательно прочел он надпись на боку. – Ненавижу…

И, запрокинув голову, стал шумно пить.

– А его зовут Валентин, – сказал Марков. – Сейчас он вправит себе мозги и будет общителен, как я.

Терешков втянул последние капли и кивнул.

– Да, – сказал он. – Я могу быть общителен, как мой друг Марков. Хотя его вызывающие отношения с женщинами вызывают ненужное отношение к себе. К нему. К себе… Или?.. Да. Так что я хотел сказать? А, вот. Вспомнил. Какое число сегодня?

– Шестое.

– А месяц?

– Ну так это… Июнь.

– А год?

– Ни хрена ты с дуба рухнул… Девяносто восьмой.

– Я тебе говорил! – Терешков уставил палец на Маркова. – Все сходится. И еще, товарищ: что это значит: «Крутой навороченный байк»?

ГЛАВА 8

ПРОШЛО ДЕСЯТЬ ДНЕЙ. В МОСКВУ, В МОСКВУ!.. ПЕРВЫЙ ИЗ СПИСКА. ПОЧЕМ ДИКТАТУРА ПРОЛЕТАРИАТА?.. ЗДРАВСТВУЙ, ЛЕНИН.

Здесь пришлось проще, чем в две тысячи двадцать восьмом. По крайней мере, были в ходу и золото, и наличные деньги. Больше того: за деньги можно было купить все что угодно. До чего кстати оказался сверток старой, вышедшей из употребления «зеленой капусты», сунутый в последнюю минуту Дедом. Здесь «капуста» имела немалый вес… да и николаевские империалы можно было легко обменять на непривычного размера и вида рубли…

– Вот она, мерзкая рожа капитализма! – говорил Марков, потрясая темно-красными обтрепанными паспортами с переклеенными фотографиями. – Как поживаете, Сергей Панкратьевич Козорезов, год рождения тысяча девятьсот шестьдесят четвертый? Прекрасно поживаю, отвечаешь ты мне, Федору Эдуардовичу Мелешко, рождения тысяча девятьсот шестьдесят девятого…

– Две мерзкие рожи, – меланхолично отвечал на это когда-то Терешков, а ныне Козорезов.

– Все продается, и все покупается!..

– А что? Очень даже удобно.

– Ты ренегат, Козорезов!

– И разложенец. Давай лучше решим, командир, что делать будем. В тактическом плане у нас полное отсутствие ясности…

– Что делать, что делать… Внедряться.

Они внедрялись уже вторую неделю. Удачно сведенное первоначальное знакомство помогло замечательно: мотоциклетчики не выдавали тех, кого однажды сочли своими. Они и были зачатком тех самых «ночных бомбардировщиков», которые так дерзко сопротивлялись интервентам тридцать лет спустя… Но сами мотоциклетчики этого еще не знали и не подозревали ни о чем грядущем.

Повседневная жизнь, в которую вскоре окунулись испытатели, ничем не походила на ночное приключение. Здесь – как, впрочем, и «дома», и в будущем, – есть разные миры, текущие раздельно, почти не перемешиваясь: как вода и масло…

С помощью Димона «вписались» в маленькую облезлую – но с ванной, горячей водой и ватерклозетом – квартирку вблизи железнодорожной станции, обзавелись самыми неотложными документами (их требовалось немало, но, в отличие от будущего, тут они достаточно легко добывались); подолгу смотрели «ящик» (так назывался предшественник скрина), читали свежие газеты, вечерами вели беседы с заезжавшими на огонек мотоциклетчиками – осторожно и по касательной. Впрочем, своих чудаков и даже опасных сумасшедших на улицах хватало с избытком…

Республика агонизировала. Коммунисты стали банкирами и заседали в парламенте. Над Москвой возвышался идиотский памятник царю Петру. Белые безнаказанно издавали толстые газеты. Харьков оказался за границей. Нищие подаяние не просили, а – требовали. Бандиты никогда не бывали в лесу.

– Если мы уцелеем, – зло сказал Марков, – потом надо будет отскочить еще на тридцать лет и разобраться с негодяями, которые погубили революцию.

– Для этого надо точно выяснить, кто они, – усмехнулся Терешков. – А для этого – переворошить три вагона книг и старых газет. Будет ли у нас время?

– Мы обязаны сделать все, чтобы оно появилось.

– Мы обязаны всего лишь вернуться и доложить…

– Ты прав. И ты не прав. И давай не будем об этом больше. Решение принято. Верное или неверное – это уже другой вопрос. Ответ даст трибунал. Продолжим наш поиск.

– Да, командир.

В первый день они сделали то, чего не успели сделать в будущем: выписали запомненные имена из рассказов Деда и Артиста. Имена тех, кто был виновен во всем.

Банкиров, губернаторов, фабрикантов, политиканов, газетчиков.

Высоких милицейских чинов, контрразведчиков и провокаторов.

Попов и генералов-предателей.

И кое-кого еще…

Потом следовало пропустить этот обширный расплывчатый список сквозь сито, чтобы ушла мелочь, ушла пена – и на решетке остались, нервно подпрыгивая, несколько крупных существ. После ликвидации которых дьявольский план осуществиться не сможет.

Сито, однако, еще предстояло сплести.

На это дело Марков положил три месяца. Узнавать, узнавать и узнавать. Все обо всем.

Стояли солнечные знойные дни. Поезда, грохоча, поднимали вонючую пыль.

– Легкие паровозы на однорельсовых эстакадах, – дразнился Терешков.

Все было не так.

Но к десятому дню вдруг оказалось, что вокруг – почти привычно. Ветер полощет белье на веревках, мальчишки гоняют мяч. Разве что на упаковках продуктов нерусские надписи.

Рана на лбу Терешкова затянулась корочкой, и корочка нестерпимо чесалась.

– Ты так усердно трешь лоб, что становишься похож на умного, – сказал Марков.

– Надо съездить в Москву, – ответил Терешков.

Марков, как будто ожидавший именно этого предложения, развернул на столе глянцевую кричаще-яркую карту.

– Мы – вот здесь, – показал он за верхний правый угол. – Приезжаем на Ярославский. Дальше? В метро?

Терешкова передернуло:

– Без оружия?..

– Без! Без, Терешков, и не возражай.

– Да я не возражаю…

– Ладно, пойдем пешком. Сначала дойдем до Мавзолея, потом посетим библиотеку, а вечером вернемся.

– Пешая разведка.

– Не унывай. Давай лучше озаботимся, как одеться.

Эта мысль сверлила Терешкова. Здешняя манера ходить без подштанников и нижних рубашек нервировала. В холодном июне две тысячи двадцать восьмого года они почти не снимали свою кожаную робу. Здесь такого не получилось бы: жара подплывала под тридцать.

В первые же дни шустрый Марков купил кое-какую одежду на маленькой толкучке на углу. Терешков влез в спортсменскую майку без рукавов и светло-серые просторные брюки, сам же Марков натянул цветастую золотисто-коричневую рубашку с мягким отложным воротничком, зеленые шелковистые штаны с лампасами и черную кепку с длинным козырьком. На плече у него болталась кожаная сумка.

Хуже обстояло с обувью. Себе Марков купил лаковые штиблеты, Терешкову же – плетенные из ремешков сандалии. Терешков пошевелил бледными кривыми пальцами с вросшими ногтями и вздохнул.

Было утро, начало десятого часа. День предстоял раскаленный.

Поезда короткого следования – без буфетов и спальных полок – назывались здесь электричками. Они ходили часто, и за проезд в них брали дешево.

Вагон был полупустой. Люди сидели скучно. Сквозь стекла окон влетали, ломались и подпрыгивали солнечные лучи.

Остановки следовали минуты через три-четыре.

– Ух!.. – прошептал Марков и кивком показал Терешкову, куда надо смотреть.

На длинном сером заборе алела надпись: «Смерть американским оккупантам!!!» И – серп с молотом.

Потом – вокзал. Жара, как в недавно затушенной топке. Нормальная привокзальная жизнь. Кипучая. Торговая.

– Нам туда.

Город, как ни странно, за пролетевшие обратно тридцать лет изменился мало. Разве что в небе не было коптеров-адвизоров, с крыш домов пропали «тарелки» для скринов да большая часть рекламы. И Кольцо еще не стало трехэтажным, остекленным и крытым, а повизгивало плотным разнопородным вонючим железным стадом.

Да, прав был Димон, когда говорил, что на мотоциклетках днем сюда не сунешься…

Марков уже нацелился было нырнуть в пешеходный туннель, как Терешков поймал его за руку.

– Гляди!

Свежая афиша с труднопонятным вензелем наверху. Текст был странен: «ПЕНА и ЛЁД: камер-шоу лилипутов и трансвеститов. КРЕЩЕНИЕ ЖАБЫ. А также НОЧЬ СТИХА И ВОЛХВОВАНИЯ – ЭШИГЕДЭЙ. Перформанс и инсталляция РОМАНА РОГАЧА»…

Марков отсвистел начальные такты…