Торжественно-спокойным голосом ответил мне Антонио:

— Рождаемся, брат мой!

Когда открылось светлое лицо смерти, мы взялись за руки. Старый журналист и игравший с ним в шахматы пастор, толстый шулер, так недавно метавший банк, юноши, игравшие в футбол, бледнолицый скрипач, итальянские рабочие и еврейские эмигранты, задыхавшиеся в яме третьего класса, матросы и прислуга, а среди них тот мальчик, что еще сегодня вечером принес мне письмо Мафалды, Маргарита Тажиль, Мафалда, Антонио, я — все сотни мужчин, женщин и детей — взялись за руки и запели гимн.

— Слышишь, Поль? — радостно шепнула Маргарита, — Это тот гимн, что я слышала во сне…

Но я знал, что не только она, а все мы слышали этот гимн во сне, вчера или когда-то, в дальнем прошлом, в одном из многих снов бессмертной души… И невиданным, неиспытанным миром живущих счастьем сияли все глаза.

Таково было явление смерти.

Алексей Будищев

ГИБЕЛЬ

Резко и изредка хлопая последними выстрелами, как смертельно раненый волк зубами, этот броненосец — круглое и неповоротливое морское чудовище — весь избитый, дымящийся, с изуродованными снастями и с черными ломаными пятнами ссадин, кажется, уже чует свою неминучую гибель.

Ему не прорваться, не пробраться, не уйти в далекое, родное логовище, где он мог бы зализать свои черные, дымящиеся раны. Он даже не в силах подороже продать свою жизнь. Неприятельские снаряды, тяжкие и меткие, сбили и изуродовали почти все его орудия, и чудовище делается жалким и бессильным, как кабан с выбитыми клыками, с одной розовой пеной крови в опустошенной пасти.

Командир, неумытый, усталый, сгорбившийся, уже давно хрипло крикнул там, на палубе, среди дыма, грома, смерти и хаоса:

— Скоро последний клык выбьют нам, дьяволы!

Чудовище хорошо понимает горький вопль капитана и, тяжело припадая то на левый, то на правый борт, с сердитой и жалкой беспомощностью жалобно оскаливает свой последний пригодный клык и, порою сопя, отхаркивает изуродованными трубами черные хлопья дыма, как сгустки крови. И тогда эти изуродованные трубы испускают пронзительный, тонкий и бесконечно тоскливый вой, последний визг перерезанного горла под ножом убийцы.

— Ай-ай-ай-ай! — тонко пронизывает воздух.

Этот предсмертный вопль прекрасно слышит команда броненосца, сознавая все его значение. Но его так же хорошо слышит и неприятель. Эти вопли будто подстегивают его. Вражьи крейсеры, ловкие и проворные, как молодые дельфины, каждый раз после этих беспомощных воплей начинают быстрее бороздить воды зигзагообразным полетом падающих молний. И они приближаются все более и более, суетливые, как жадные акулы, учуявшие запах свежей крови, забегая справа, слева, сзади, спереди, отовсюду, будто извергаемые глубиной моря.

А чудовище тяжко сопит, вздрагивает всем своим неуклюжим телом и огрызается последними выстрелами.

На палубе свистящий вой, едкий дым, крики отчаяния, стоны, сиплые возгласы команды, дикий визг, молитвы, богохульства.

— Хлоп! Бум! Бум! — грохочет освирепевший воздух.

Слышится:

— Матушка! Родимая! Смертушка!..

— О-о-о! а-а-а, — кричит кто-то монотонно, упрямо, надсаживая грудь.

И опять отрывистый грохот, похожий на лай:

— Бум! Бум!

— Иой-иой-иой, — вытягивает кто-то деревянными звуками.

Стоны переплетаются в дикий кошмарный хор: раненых выносят на палубу.

— Бум! — лает в последний раз железное горло, содрогаясь в бессильной ярости.

Слышится отчаянное, злое, будто с кровью отторгнутое от сердца:

— Открыть кингстоны!

— Есть!

— Подложить подрывные патроны!

— Есть!

Бледный лейтенант с широкой черной царапиной на левой щеке поспешно идет исполнить приказание. Его голову наполняет горячий туман. Разрозненные мысли теснятся и бьются, как вода в водовороте. Сперва в этом водовороте все сумбурно и дико. Сдержанными жестами лейтенант подготовляет, все, что необходимо, чтобы пробить первую брешь в широком брюхе и без того умирающего чудовища. Жадное море хлынет в прорванные внутренности. А он побежит наверх и, опоясавшись широким пробковым поясом, бросится в море… И скоро-скоро увидит родину, дорогие лица, семью, милых белокурых женщин, стройных девушек с серыми глазами… услышит родную речь, такую певучую в устах женщин… Скоро! Скоро!

Отвратительная, проклятая бойня, бесцельная, бесчеловечная, окончена для него! Он не увидит более диких, раздирающих сердце сцен, не услышит воплей, не будет вынужден со строгим лицом исполнять приказания под безумный хохот свинца и железа, ищущих человеческой крови.

Офицер вздрагивает. В его сердце внезапно проникает злоба к этому неуклюжему чудовищу, чью жизнь они так долго оберегали своими молодыми жизнями. В тумане и холоде рождается мысль:

«Не подбавить ли к первому патрону еще и второй, чтобы чудовище издохло скорее, — эта лютая выдумка человеческой жестокости?».

Офицер зажмуривает глаза и слушает: там, наверху, все тихо; выстрелов не слышно более. Враг, очевидно, заметил последние приготовления чудовища к смерти и щадит его. Может быть, он желает воспользоваться им, как добычей?