Читаем Гибель Гражданина полностью

Кажется, он слегка улыбнулся, впрочем, может, это только показалось. Улыбаться Мак не любил.

- Вы уволены из армии, капитан Хелм. А мы вас не увольняем. Как же вас уволить, если мы не существуем?

На том и закончилось. Я направился было к выходу, зажав под мышкой свой послужной список, но голос Мака остановил меня.

Я молодцевато развернулся:

- Да, сэр?

- Вы хороший агент, Эрик. Один из лучших. Удачи.

В устах Мака это звучало немалой похвалой. Я вышел на улицу, по старой привычке прошагал два квартала, прежде чем остановить такси и поехать к поджидавшей меня Бет, - и внезапно понял, что Маку нечего опасаться моего языка. Имея разрешение, я, конечно, рассказал бы невесте правду, только невеста была нежной, чувствительной девушкой из Новой Англии, и вовсе не стоило огорчаться приказу, воспрещавшему поведать, каким хорошим работником я оказался в своей области.

Сейчас, в гостиной Даррела, мне опять почудился голос Мака: "Как же вас уволить, если мы не существуем?" Голос из прошлого звучал иронически; такая же ирония была в темных глазах Тины, давшей увести себя вместе с девицей Эррера - Фрэн взяла на буксир обеих. Я и забыл, какого цвета у Тины глаза - не синие, не черные, а темно-фиолетовые - цвета вечернего неба, когда угасает последний свет.

Великан Лорис косо поглядывал на меня, следуя за женщинами, поглядывал с угрозой и вызовом. Рука моя скользнула в карман, и пальцы сомкнулись на освобожденном от немецкого ига ноже. Осклабился, давая Лорису понять, что готов к его услугам в любое время. В любое время, в любом месте. Я мог превратиться в миролюбивого гражданина, домоседа, мужа и отца. Мог наращивать живот и терять волосы. Мог задыхаться от натуги, нажимая клавишу пишущей машинки, - но, черт возьми, положение должно стать куда как хуже, прежде чем я дрогну перед оскаленной пастью и парой выпуклых бицепсов.

И тут я со смятением почувствовал, что происходящее крепко смахивает на прежние времена. Мы были подразделением волков-одиночек и не отличались ни товариществом, ни братством, ни esprit de corps[1]. Мак объявил однажды, что будет, по возможности, держать подчиненных порознь, дабы сократить потери. "Отставить, - произносил он усталым голосом, - разойдись. Вы, черти, гладиаторы, натасканные, сберегите силы для нацистов". Старые замашки возвращались так проворно, словно я никогда не снимал погоны. Похоже, и не снимал.

- Что случилось, милый? - прозвучал за спиной голос Бет. - Стоишь мрачнее тучи. Тебе здесь не нравится?

Я обернулся к жене: она выглядела такой хорошенькой, что дыхание перехватывало. Высокая, тоненькая девушка... Признаю, выносив троих детей, она имела право именоваться женщиной, однако походила на девушку. Светлые волосы, ясные голубые глаза и манера улыбаться - мне, во всяком случае, - улыбки, от которой кажется, что в тебе семь футов росту, а не шесть и четыре дюйма, как на самом деле. И синее шелковое платье с бантиком сзади, купленное в Нью-Йорке во время последней нашей поездки на восток. Прошел уже год, а платье все еще выглядело прекрасно, хотя Бет и отзывалась о нем, как о старомодной тряпке, - гамбит, знакомый любому из мужей.

Даже проведя столько лет в краю голубых джинсов, индейских нарядов, голых загорелых ног и ременных сандалий, жена определенно придерживалась восточной манеры одеваться. Я не мог изобразить огорчения. Люблю хрупких, непрактичных, нежных женщин в юбке, чулках, узких туфельках; и, полагаю, нет особе женского пола никакого резона прилюдно выступать в брюках, - если она, разумеется, не намерена скакать верхом. Осмелюсь даже заметить, что дамское седло и юбка для верховой езды представляют собой великолепное сочетание; жаль, они давно вышли из моды.

Ради Бога, не сочтите меня ханжой. Я вовсе не считаю женщину в брюках сосудом греховным. Совсем наоборот, - я возражаю лишь потому, что жизнь становится скучной. Каждый заглядывается на свое и по-своему, а меня оставляют совершенно равнодушным брюки, что бы эти брюки ни содержали и как бы плотно ни обтягивали содержимое. Окажись Бет приверженкой джинсов и блузок, мы, пожалуй, никогда не заселили бы наш дом о четырех спальнях.

- Что случилось, Мэтт? - повторила она. Я проводил глазами Тину и ее гориллу, потер пальцы и состроил гримасу.

- Терпеть не могу этих наглецов с железными пальцами. Чуть руку мне не сломал, скотина. И что он пытался этим доказать?

- Девушка великолепная. Кто она?

- Малышку зовут Эррера, - сказал я беззаботно. - Пишет Великий Американский Роман или нечто в подобном роде. Просит совета.

- Нет, вон та, постарше, - дама в черных перчатках. Ты пожимал ей руку совсем по-европейски. Я думала, примешься целовать пальчики. Вы где-то уже встречались?