Читаем Ги де Мопассан полностью

Поддержанный советами, ободренный успехами товарища-литератора, он захотел, в свою очередь, измерить взглядом, который он считал беспощадным, светское общество своего времени. Как наблюдатель, он надеялся собрать обильную жатву, как человек — он надеялся, может быть, заглушить свои предчувствия и кошмары шумным оживлением.

Везде его встречали, баловали, славили, но свет не мог ни овладеть им, ни ослепить его.

«Сколько я вижу голов, типов, сердец и душ! — пишет он. — Какая клиника для писателя! Отвращение, которое внушает мне это человечество, заставляет меня еще более жалеть, что я не смог сделаться тем, кем более всего хотел быть — сатириком-разрушителем, обладающим жестокой и осмеивающей иронией, Аристофаном или Рабле».

И он прибавляет:

«Все ученые, все художники, все умы, попадающие в свет, превращаются в неудачников. Свет убивает в зародыше всякое искреннее чувство, пуская по ветру вкус, любознательность, желание, небольшой огонек, который горит в нас».

(Из неизданных писем).

Но Мопассан должен был примениться к условиям новой жизни, подчиниться ее искусственности и условности, познакомиться с терминологией клубов, прелестью нежных и пленительных разговоров, возбуждающей привлекательностью флирта. Свет, для которого он не был создан, затянул и опутал его невидимыми сетями. Человек инстинкта приобрел в нем вкус к утонченности, познал дисциплину цивилизации.

Писатель живет некоторое время в этой искусственной зачарованной среде, как вдруг болезнь его обостряется. Невралгия мучит его, таинственные, неизвестные еще, пронизывающие боли заставляют его вздрагивать, он ходит ощупью, полуслепой. Страдания его так ужасны, что он испытывает потребность кричать о них. Но одновременно совершается переворот, часто фиксируемый в клинических историях болезни: сердце его «сжимается» и смягчается. Он делается странно чувствительным, ум его открывается новым впечатлениям, представлениям.

Страдание, дорогая плата великих людей, о котором говорил Доде — облагораживает личность Мопассана. Прочтите это неожиданное признание:

«Думать — ужасное мучение, когда мозг представляет одну сплошную рану. У меня столько больных мест в мозгу, что мои мысли не могут прийти в движение, не вызывая у меня желания кричать от боли. Почему? Почему? Дюма сказал бы, что у меня плохой желудок; я думаю скорее, что у меня бедное, гордое и стыдливое человеческое сердце — то старое человеческое сердце, над которым смеются, но которое волнуется и болит. Бывают дни, когда я об этом не думаю, но все же страдаю, так как принадлежу к разряду чрезмерно чувствительных. Но я этого не говорю, не высказываю и даже, как кажется, очень хорошо скрываю. Меня, без сомнения, считают индифферентнейшим человеком в мире. Я лишь скептик, а это далеко не то же самое, — скептик, потому что у меня острое зрение. И мои глаза говорят моему сердцу: «Спрячься, старик, ты смешон», и оно прячется».

(Из неизданного письма).