Вместе с тонким и строгим вкусом к стихам, он почувствовал, как в то же время пробудилась в нем страсть к театру, которая не покидала его до конца жизни. Во время каникул на вилле Верги он устраивал драматические представления, покрывая почти все издержки по ним из собственных средств, или разыгрывал небольшие шарады, которые сочинял вместе с товарищами. Разве эти развлечения не напоминают те, которые Флобер устраивал со своими друзьями Эрнестом Шевалье, Альфредом и Лаурой Ле-Пуаттевен — те пьесы, которые разыгрывались в бильярдной старого дома в Руане, эти почти классические «утренники», в которых Мольер чередовался с Беркеном, а Скриб с Мармонтелем[59].

Это первое увлечение искусством не исключало в Ги де Мопассане лукавой веселости, рано внушившей ему любовь к мистификации и тягу к карикатуре. И в той и в другой области он был большой мастер. На всю жизнь он сохранил в себе эти таланты и должен был время от времени давать выход своей потребности смеяться, шутить, выдумывать комические сцены, пародии на удивление более или менее взыскательной публики. Нам придется рассказать о некоторых наиболее известных выходках Мопассана и проследить в его произведениях проявления бунтарского ума, которым он обязан был своему нормандскому происхождению и который мы обнаруживаем и у Флобера. Подобно Флоберу, объектом своих первых шуток он выбрал мещанина, глупого и невежественного буржуа, в котором он прежде всего презирал его «безусловные верования, так называемые бессмертные принципы, все условности, все предрассудки, весь арсенал общественных авторитетных мнений»[60].

Г-жа де Мопассан рассказывала о некоторых из его детских проделок. Однажды Ги переодевается молодою девушкой, скрывает пробивающиеся усики под слоем рисовой пудры и просит, чтобы его, под именем девицы Ренэ де Вальмон[61], представили старой, чопорной англичанке, проводившей лето в Этрета. Завязывается разговор и мадемуазель де Вальмон, скромно опустив глаза, заявляет, что она приехала из Нумеа и что в числе ее прислуги, кроме двух горничных, есть еще один драгун и один кирасир. Эта откровенность вызывает хохот у слушателей-соучастников шутки и гнев у несчастной англичанки, перед которой пришлось потом долго извиняться; но, несомненно, Мопассан припоминал этот тип и эту сцену, когда писал «Мисс Гарриэт». В другой раз он потешался над наивным туристом, уверяя его, что морские волны в дни бурь закидывают рыбацкие лодки на самую вершину прибрежных скал.

Мы не останавливались бы на этих маленьких эпизодах, если бы не считали их важными для творческого роста писателя и, что самое главное, для развития его метода наблюдения. В жизни Мопассана не было, быть может, более плодотворного периода, чем эти годы юности, когда, считая себя поэтом и не собираясь писать повести, он бессознательно накапливал заметки, сюжеты и типы для своих будущих произведений. Все, чем Ги обязан Нормандии, он усвоил для себя в ту эпоху; в Руане, в Ивето, в Этрета, в Фекане, на прибрежных скалах и в яблоневых садах, на ярмарках, у дверей кабаков, в старых священнических домах он встречал, узнавал, вызывал на беседу, изучал, сам, быть может, того не желая, тех лиц, которых мы встречаем в его первом романе и в доброй четверти его рассказов. Моряки, рыбаки, крестьяне, работницы на фермах, уличные женщины, священники, мелкопоместные дворяне, кабатчики, отец Бонифас, Селест Маглуар, дядя Бельом и даже «этот свинья Морэн», который никогда не жил в Ларошели, — все они изображены с такой точностью, так правдиво, что некоторые из них, как говорят, огорчились тем, что им не по-льстили, и жаловались на то, что их можно узнать[62]. Разве все это не было опять-таки явной, хотя и изысканной, мистификацией?

V

Вскоре важные события, оторвав Мопассана от плодотворного бродяжничества, дали ему новые предметы для наблюдения. Ему было всего двадцать лет, когда разразилась война 1870 года. Руан был захвачен неприятелем. Ги поступил на военную службу и принимал участие в боевых действиях. Воспоминания о нашествии пруссаков позволили ему впоследствии написать множество рассказов[63]. Он любил рассказывать анекдоты, в которых сам являлся если не героем, то свидетелем, и любил «выводить на сцену» лиц, которых знал, начиная с жалкого Вальтера Шнаффса и кончая героем — папашей Милоном. Реальное существование одного из действующих лиц, по крайней мере, засвидетельствовано г-жой де Мопассан; в настоящее время известно даже подлинное имя Пышки, женщины легкого поведения, жившей в Руане в период войны[64]; остальные лица повести таким же образом списаны с натуры; что же касается события, составляющего предмет рассказа, то оно, по-видимому, достоверно, несмотря на то, что главное заинтересованное лицо до конца жизни упорно и энергично отрицало описанную развязку. Известно также, что героиня «Пышки» — это не мадемуазель Фифи, как писали об этом незнающие[65], а героиня «Мадемуазель Фифи» — черноволосая Рашель.