Читаем Герой полностью

Давид скривился. Встал со стула. Подошёл ближе. Неумело размахнулся и так, отведя руку, долго кряхтел, силясь нанести удар. Он смотрел в потупившиеся, испуганные глаза Женьки.

Давид уже не чувствовал к нему обиды, страха, даже неприязни. Ему было жалко рыжего мальчишку, потому, занесённая для удара рука, словно онемела. Не двигалась, замерла, повиснув в воздухе.

— Ну же, — торопил его Алексей, — долго мы ещё будем его держать. Смотри, сейчас сам получишь.

Последние слова брата-Лёшки определили Давидов выбор. Самому оказаться на месте Женьки ему не хотелось. Он зажмурился и ударил. Казалось воздух превратился в нечто вязкое и маслянистое. Рука медленно преодолела пространство, и детский кулачок едва коснулся Женькиного живота.

— Не так, — грозно зарычал Павел, — сильнее, — и крепче сжал руку Евгения.

Давид зажмурился ещё сильнее, и нанёс удар гораздо ощутимее прежнего.

— Уже лучше, — похвалил Павел, удерживая напряжённого Женю, — но всё равно, надо сильней. Давай, бей ещё раз. Хорошо, крепко ударь, и всё.

Давид посмотрел рыжему мальчишке в лицо, тот скривился и почти плакал. Не от боли, наверное, больше от обиды.

— Давай, давай, — торопил один из братьев.

Тут, воспитательница, сидевшая за письменным столом и читавшая какую-то книгу, обратила внимание на ребят.

Её звонкий голос отправился разруливать ситуацию.

— Эй, мальчики, что вы там делаете?

— Шухер, — шепнул Алексей.

Близнецы разбежались в разные стороны. Давид и Женя остались вдвоём.

— Извини, — прошептал Додик.

— Да пошёл ты, — скривил лицо Женька и отправился назад к девчонке, с которой играл прежде.

Додик остался. Он сидел в углу комнаты на стуле и накручивал на палец короткие волосы.

С тех пор он долго оставался одиночкой в саду. Если с кем и переговаривался, то парой фраз. В играх со всеми участвовал, когда те проводились под командой воспитателя. А так, его все избегали, стараясь не брать в свои компании, зная, что он «друг» двух братьев, и если что…

Братья же, без зазрения, принимали от Додика каждое утро в подарок яблоки, конфеты, игрушечные машинки, приносимые им из дома. Обещая взамен нерушимую дружбу и покровительство.

Давидик осваивал грамоту, чаще сидел в одиночестве, и шевеля губами, читал какие ни будь книжки. Изредка удостаиваясь дружеского, но очень ощутимого подзатыльника от одного из братьев близнецов. В ответ натянуто улыбался, пытаясь выражением лица показать, что признателен за такое тёплое участие в его жизни.

Но год садика подходил к концу. Давидику, на школьной ярмарке уже был куплен ранец, дневник, школьная форма, тетради. Утра августа становились холоднее, предвещая начало школьной поры, а значит новой жизни.

Однажды, отец, который никогда не пил, ну, по крайней мере, Давид не видел его пьяным, после долгого бряцанья непопадающими в замочную скважину ключами, вошёл в квартиру. Он еле держался на ногах.

— Эй, милая! — произнёс он обычную фразу, но так громко растянуто и зло, словно это говорил другой человек.

Давид выскочил на зов из спальни. Он увидел как мать, вытирая руки о передник, выходила навстречу отцу. Она улыбалась и радовалась приходу любимого человека. Она хотела обнять его:

— Родно…

Договорить она не успела. Отец резко стукнул её кулаком в лицо. Мать упала возле ванной комнаты. Из рассеченной губы текла кровь. Глаза наполнились слезами, страхом и обидой.

Давид, открыв рот, смотрел на происходящее из дальнего конца коридора, стоя возле своей комнаты. Он не мог вымолвить и слова, а так хотелось закричать. Закричать от испуга, разрывавшего его грудь увиденным кошмаром.

— Что, сука!? — заорал отец. — Как тебе его член? Понравилось, да? — он пнул её ногой.

Мать беззвучно плакала, прикрыв лицо руками.

Мужчина схватил её за волосы и потащил в зал.

— Сейчас я тебе покажу настоящего мужика! — кричал он, заплетающимся языком.

— Сыно-ок, — протянула мать руки к Давиду. То ли ища спасения, то ли умоляя не смотреть на происходящее.

Отец отволок её в зал и поставил на колени.

Давид на цыпочках подошёл к двери и застыл как соляной столб.

— Не надо, — тихо плакала мать, — ребёнок…

Отец посмотрел на Давида.

— Что пялишься, ублюдок?! — он подскочил к мальчику, схватил его за шиворот и просто таки швырнул в ванную комнату. Щёлкнул шпингалет на двери.

— Мама! — наконец закричал ребёнок. Но мама не откликнулась. Давид долго ещё кричал и стучал ладошками в деревянную дверь. Размазывал слёзы по лицу. Потом постепенно голос его осип. И он, уставший, опустился на кафельный пол.

Звуков из комнаты не доносилось.

Он очнулся от дремоты. Перед глазами было лицо матери. Запёкшаяся кровь на припухшей губе. Огромный, фиолетово-красный синяк на шее. Она беззвучно плакала. Слёзы капали на лицо Давида.

— Сынок, пойдём, дорогой, — шептала она.

— Мамочка, — он обнял её за шею, мамочка, родная, он ушёл?

— Да, сыночек, да, он больше никогда не вернётся. Всё будет хорошо. Ты испугался, малыш? — всхлипывала мать, — не бойся, он больше никогда не придёт.