Читаем Герметикон полностью

"Мешками" кирасиры называли объемистые рюкзаки, в которых хранили боевое снаряжение. В батальоне Акселя действовало железное правило: упакованные "мешки" по ночам стояли возле коек, и теперь Адам узнал зачем.

— Без потерь, конечно, не обошлось: аэропланы нас гнали, пока не началась чаща. Шестнадцать парней я потерял, но остальных увёл.

Ещё одна обязанность настоящего офицера: находить выход из отчаянных ситуаций.

— В чаще мы оделись и стали прикидывать, куда идти.

— Я надеялся, ты нас поддержишь, — признался Сантеро.

— Чем?

— Батальон кирасиров — это серьёзно. Даже без техники.

Он и сейчас был силой и составлял ядро ушерской колонны, оседлавшей лесную дорогу на восток.

За время отсутствия Акселя отряд подрос: теперь он включал восемнадцать машин и не менее полутора тысяч человек. Тоже сила, если вдуматься, но большая часть солдат полуодета и безоружна. А разномастные бронетяги: "Бёллеры", "Ядраты" и "Доннеры", несущие на бортах опознавательные знаки едва ли не всех частей межозёрской группировки, шли с минимальным боекомплектом. На фоне этой разрухи полностью экипированные кирасиры казались пришельцами из доброго сна.

— Ты — мой друг, Адам, — медленно произнёс Аксель, глядя Сантеро в глаза. — Но я — командир, я несу ответственность перед своими людьми и всегда уклоняюсь от боя, который мне навязывают.

— Всегда?

— "Уклоняйся от боя, который навязывают. Навязывай бой так, чтобы от него нельзя было уклониться", — процитировал шагающий справа от Крачина дер Даген Тур. И небрежно пояснил: — Это одна из заповедей Хоэкунса. Спасла много жизней, между прочим.

К некоторому удивлению Адама, раненый адиген не потребовал для себя привилегий, не ехал на бронетяге, а спокойно шагал в колонне вместе с обычными солдатами. Прихрамывал, правда, но на вопрос "Что с ногой?" отмахнулся: "Ничего страшного". Говорил на удивление мало — перед расстрелом Помпилио был куда словоохотливее — и терпеливо ждал, когда Крачин даст команду покинуть колонну. Которую, как выяснил Сантеро, возглавлял не Аксель, а фельдполковник Шеро, командир Девятнадцатого отряда алхимической поддержки.

Продолжать спор с Крачиным Адам не захотел, понял правоту эрсийца и потому воспользовался репликой адигена:

— Как забавно.

— Что тебя рассмешило?

— Ваше замечание.

О том, что лысый — сам дер Даген Тур, знаменитый путешественник и брат лингийского дара Антонио Кахлеса, Сантеро шепнул Аксель. Попросил не распространять информацию дальше — это Адаму далось легко — и не особенно докучать знатному гостю, знаменитому не только своими путешествиями, но и скверным нравом. Сантеро держался, сколько мог, но не смог пройти мимо странного замечания.

— Какое именно?

— О том, что заповедь Хоэкунса спасает жизни.

— Хоэкунс в принципе спасает жизни, — миролюбиво ответил Помпилио. — Высокое искусство учит сдерживать гнев и усмирять гордыню.

— Вы сейчас о ком говорите?

— Нам пора, — перебил Адама Аксель. — Аэродром в двух лигах к северу.

— Майор Тильда Чок, Генеральный штаб, — веско произнесла Орнелла, предъявляя предписание начальнику караула. — Вас должны были известить.

— Да, конечно. — Толстый капитан, судя по всему, в караул его списали за избыточный вес, внимательно изучил бумагу, затем — личные документы Орнеллы и Эбби, после чего кивнул на хмурую Киру: — Её бумаги?

Был он дураком по жизни или сегодня не выспался, Григ уточнять не стала, язвить тоже, ответила спокойно:

— Мы конвоируем этого офицера в Линегарт. Документов у неё нет.

И даже смотреть на жирного идиота не стала.

К главной палатке аэродрома Григ и Эбби подъехали на трофейном "Клоро", его ушерские опознавательные знаки были наспех закрашены белой краской, а на корме горделиво торчал флагшток с приотским флагом. Бронетяг скалой навис над брезентовым домиком, но выглядел совсем не угрожающе. Кому может угрожать свой, братский бронетяг, полный весёлых своих? Все ребята улыбаются, слышны шутки, подначки, и только рыжая девка в грязном ушерском мундире мрачна, как зимний Банир. И смотрит на приотцев с такой ненавистью, что даже привычной к выражению чувств Орнелле иногда становится неприятно. Не страшно, а именно неприятно. Орнелла знает, что людей, которые так на тебя смотрят, нужно убивать, но не может этого сделать, и только поэтому ей неприятно.

— Да, да, мне говорили. — Толстяк бросил взгляд на дальний конец поля, где кипела бурная жизнь: четыре бронетяга, шесть автомобилей, в том числе роскошнейший "Синг-Силачик Ураган", и человек пятьдесят разнокалиберных военных, от рядовых до полковников. — Ваши аэропланы готовы, садитесь и улетайте. Только скорее.

— Ждёте кого-то важного?

— Не ваше дело, майор.

— Конечно, не моё, — не удержалась Орнелла. — Только я и отсюда вижу личный штандарт командующего Селтиха.

— Улетайте скорее! — взвизгнул толстяк. — Первый борт прибудет через полчаса, и я не хочу, чтобы вы мешались на поле!

— Сделаем ещё один круг! — крикнул Ере. — Ещё один!