Помпилио взлетел, перебирая ногами так, словно преодолевая невидимый холм, перевернулся в воздухе, рухнул на землю и покатился вперёд, к призывно покачивающимся катерам, к своей последней надежде добраться до Линегарта. Покатился что-то крича, но уже ничего не помня.

А осколки секли тех, кто бежал следом.

Они хлопали.

Никогда до сих пор на Кардонии не воевали по-настоящему, наотмашь, с фронтами и стремительными операциями, с тысячами штыков, аэропланами, паровингами, бронетягами и цеппелями. Никогда не ставили грандиозных спектаклей военного искусства со столь величественным финалом. Офицеры не знали, как правильно приветствовать гениального военачальника, а потому хлопали ему, как неповторимому артисту. И с обожанием смотрели на его напомаженные волосы, франтовские усики и опереточный мундир. И на самодовольную улыбку. Восхищённо смотрели на пухленького командующего, хлопали, но молниеносно остановились, стоило Ере небрежно махнуть рукой. Нижние чины и штаб-офицеры, адъютанты, вестовые, связисты, охранники — все затаили дыхание, не сводя глаз с замершего в картинной позе генерала. Они ждали.

А Селтих извлёк из кармана крупные часы, щёлкнул крышкой — сыграла короткая мелодия, — с улыбкой посмотрел на циферблат и громко произнёс:

— Полдень. — Театральная пауза. — Ушерской армии больше не существует.

Приотцы издали радостный, но резкий, почти животный вопль и удостоились ещё одного взмаха.

— Не увлекайтесь, — строго произнёс Ере. — Ушерцы ещё сильны, в это наступление мы Унигарт не захватим, не очистим Приоту от захватчиков, но мы сделали главное — загарпунили проклятых жлунов!

— Да!

— Сегодня Ушер проиграл войну!

Глава 4,

в которой Помпилио берёт в руки трубку, Сантеро — лопату, Крачин устраивает заварушку, Селтих пропитывается ненавистью, Дагомаро в истерике, а Арбедалочик обдумывает происходящее

Сантеро выругался. Но тут же замолчал, поморщился, поймав на себе выразительный взгляд командующего экзекуцией офицера, и неохотно взялся за лопату. Копать Адам не хотел, не такими он видел последние минуты жизни, но менять благородную пулю на подлую верёвку не собирался, вот и пришлось, продолжая сквозь зубы поругиваться, заняться обустройством собственной могилы.

Офицер же повернулся к адигену, запустил большие пальцы под портупею — жест выдал владеющее приотцем смущение, легкое, правда, смущение, — и, старательно подбирая слова, произнёс:

— Слышал, ваше последнее желание оказалось… гм… экстравагантным.

— Естественным, — мгновенно отозвался лысый. — Я пожелал пистолет с одним патроном.

— Вы могли кого-нибудь ранить.

— Всего лишь освободиться.

— Одним патроном?

— Могу продемонстрировать.

Офицер вздрогнул.

— Слухи об адигенской кровожадности сильно преувеличены, — рассмеялся лингиец.

Весёлый голос, быстрые ответы, спокойная, расслабленная поза… В какие-то моменты приотцу начинало казаться, что лысый не играет, что он действительно чувствует себя так, как демонстрирует, что он весел, спокоен и слегка расслаблен. Приотца охватывало недоумение, которое он прогонял резким: "Его приговорили к смерти! Он знает, что умрёт! Он играет!" Вот только доказательств этой самой игры офицер не видел. Лысый вёл себя так, словно приехал на пикник: солнечный денёк, зелёная травка, неподалёку шумит лес… Красота!

И приотцу неожиданно захотелось соответствовать, поговорить с… гм… гостем светским тоном. Поддержать, так сказать, уровень.

— Как… гм… настроение?

— Неплохо, — не стал скрывать лысый. — А что?

— Неплохо? Учитывая обстоятельства…

— Я не боюсь смерти, если ты об этом, — перебил офицера адиген. — Просто не хочу присутствовать, когда она заявится.

Приотец не сдержал улыбки.

— Почему вы не назвались трибуналу?

— Зачем?

— Вы — наёмник, вы служили островитянам, и за это вас приговорили к смерти, но вы имеете право быть похороненным под собственным именем.

— Я сам разберусь со своими правами, — безразлично ответил адиген.

"Не назвался, — вздохнул Адам. — Жаль".

Лопата оказалась тупой, землю резала без охоты, и Сантеро почти сразу умаялся. Подумав, он прекратил копать, выпрямился и принялся медленно расстегивать китель, продолжая внимательно прислушиваться к разговору.

— Теперь, пожалуй, я согласен на трубку, — негромко произнёс лысый. — Всё лучше, чем ничего.

— Моя сгодится? Могу смочить мундштук коньяком. — Офицер достал трубку и одновременно продемонстрировал плоскую фляжку с золотой монограммой.

— Коньяк пригодится чуть позже, — рассмеялся адиген, принимая трубку. — После того, как покурю.

— Прошу вас. — Приотец протянул расшитый кисет. — Угощайтесь.

— Ага.

— А я, с вашего позволения, освежусь.

— Ага.