«Что касается немцев, то они, конечно, не испытывают нужды в том, чтобы прощать себе что-либо. Они чувствуют, что были, как всегда, правы: разве ход истории это не подтверждает? Просто их силу одолела еще большая сила — вот и все! Немцы — счастливая нация: их дух укрепляют два непреодолимых фактора: чувство собственной правоты и жалость к себе». Так высказался один из героев романа писателя Ирвина Шоу, участника Второй мировой войны; поскольку это слова из произведения западного автора, то они в данном случае звучат особенно убедительно.

Немцы осудили нацизм и сохранили Бухенвальд как памятник истории; но они, конечно, сохранили и память о том, что Щецин, Гданьск и Калининград раньше назывались по-другому и входили в состав рейха. По-иному, наверное, просто не может быть: такова природа людей. Там же, где есть память, — есть и желания (разумеется, «благие») — те самые, которыми «вымощена дорога в ад»! Вот пример «благого пожелания»: забота о судьбе судетских немцев. В свое время фюрер говорил, что их нужно вернуть в состав рейха — и вернул, своим, свойственным ему способом. Теперь, уже почти в XXI веке, говорят, что их нужно вернуть в родные места (на территорию Чехословакии, где они жили до войны). Здесь стоит только начать, создать, так сказать, «прецедент», — и все может опять пойти известным путем — так, как было уже не раз в мировой истории.

В XVIII веке Германия подарила миру Гете; в XIX — Вагнера; в XX она стала известна как страна, где правили Гитлер и Геринг. Кто знает, чем прославят эту страну (здесь мы о ней ведем речь) и осчастливят мир новые деятели, таланты которых развернутся в XXI веке? А ведь они, наверное, уже родились, живут среди людей и присматриваются к миру, выбирая свой путь. «Немцы, — говорил Вагнер, — предназначены для великой миссии, которая не по плечу другим народам. Мы должны сейчас найти героя будущего, Барбаросса или Зигфрид скоро вернутся, чтобы спасти германский народ в минуту нужды!»

События, происходящие в наши дни, говорят о том, что настоящий итог под прошлым еще не подведен и выбор еще не сделан: история, кажется, еще не решила, кому ставить памятники и какими будут новые герои.

* * *

Все, знавшие Геринга, отмечали противоречивость его натуры (о которой говорилось выше): «стальной солдат» — с сердцем ребенка, мужественный летчик, участник великой войны — любитель украшать себя дорогими безделушками… Главное противоречие его жизни заключалось, пожалуй, в том, что он действительно достиг огромного могущества, крупного богатства, высоких званий, и все это оказалось, по сути, ненастоящим, дутым, фальшивым и не спасло его в трудную минуту жизни. Почему? Ответ прост (если основываться на рассказанном выше): потому что он служил неправедному делу (как ни наивно это звучит), противоречившему его собственной натуре. Служение фюреру загубило его жизнь; Гитлер, которому он поверил, стал причиной его несчастий, он наградил его многим, но все его дары оказались мишурой и в считанные дни обратились в ничто — как в сказке, где с последним ударом часов золото превращается в прах!

* * *

Гитлер придавал большое значение символам, особенно свастике. Куда бы он ни направлялся, всюду его присутствие отмечал личный штандарт со свастикой, которому он, кажется, придавал мистическое значение и использовал (так говорили) в качестве «оберега». В свастике он видел символ творческого движения. Если попробовать углубиться в трудную тему о символах, припомнив германский «мистический идеализм» (имевший важное значение для времени и для героев, о которых выше шла речь), то на примере жизни Германа Геринга можно сделать вывод, что свастика, по своему характеру, — таинственный и недобрый знак, еще неразгаданный, символизирующий неистовую злую энергию и не приносящий окончательной удачи тем, кто ему следует. В жизни Геринга свастика появлялась, как знамение, несколько раз, и всегда это были переломные моменты, обещавшие добро и счастье, манившие в будущее, которое в конце концов оборачивалось несчастьем, болью и злом. Свастикой были отмечены встречи Геринга с главными людьми его жизни: с любимой женщиной и со своим вождем, и обе встречи обернулись для него бедой — хотя обещали счастье.

* * *