В «Битве за Англию» отчетливо выявились два важнейших недостатка люфтваффе: отсутствие четырехмоторных бомбардировщиков, способных решать стратегические задачи, и неспособность вести длительные напряженные боевые действия. Тем не менее немецкие налеты продолжались, хотя Геринг изменил тактику: днем действовали небольшие соединения бомбардировщиков «Ю-88» и истребителей-штурмовиков «Ме-109», а по ночам вылетали на бомбежку главные силы. Но уже всем стало ясно, что люфтваффе не смогли добиться главной цели, объявленной Герингом, то есть завоевать господство в воздухе, и это было не чем иным, как поражением, подобным понесенному армией кайзера в 1914 г. в битве на Марне, изменившей ход войны.

4. Фюрер не любит неудачников

24 сентября 1940 г. германский летчик Галланд (известный ас, сбивший в боях над Англией 40 самолетов противника) был вызван в Берлин, к Гитлеру, вручившему ему в рейхсканцелярии «Дубовые листья к Рыцарскому кресту» — высокую награду, которую до него (из всех военнослужащих вермахта) получили только двое: Дитль (командующий горноегерской армией, действовавшей в Заполярье) и Мельдерс (летчик-истребитель люфтваффе). «Я не стал скрывать своего восхищения противником, с которым мы столкнулись в «Битве за Англию» — вспоминал Галланд. — Фюрер, слушая меня, кивал, соглашаясь, и сказал, что мой рассказ подтверждает его собственное мнение, и что он глубоко уважает англо-саксонскую расу. «Остается только пожалеть, — сказал он, — что, несмотря на благоприятное начало, нам не удалось сблизить английский и немецкий народы!» (Что за «благоприятное начало» имел в виду фюрер? Битву за Англию? В таком случае англичане поняли, какой «благоприятный конец» им был уготован, а потому и не пошли на дальнейшее «сближение».)

Из Берлина Галланд перелетел в Восточную Пруссию и 26 сентября 1940 г. встретился с Герингом, обосновавшимся в Роминтенской пустоши. Там у него была резиденция главного государственного лесничего — большой дом, сложенный из толстых бревен и накрытый соломой. «Он вышел мне навстречу, одетый в замшевую зеленую безрукавку и белую шелковую рубаху с широкими рукавами; на ногах у него были высокие кожаные охотничьи сапоги, а на поясе, обвивавшем могучую талию, — большой охотничий кинжал, похожий на саблю. Он пребывал в прекрасном расположении духа. Похоже было, что все недавние волнения, пережитые им во время «Битвы за Англию», слетели с него, как пух, не оставив следа. Стоял сезон охоты, и с вересковой пустоши доносился трубный рев оленей, призывавших самку. Геринг меня поздравил и сказал, что у него есть для меня почетный подарок: он разрешил мне подстрелить одного из королевских оленей, состоявших у него на особом учете. Это были его личные олени, принадлежавшие ему как «рейхсегермейстеру», он их всех знал по именам и ухаживал за ними. «Можешь не спешить на фронт, — сказал он мне, — я сообщил Мельдерсу, что ты пробудешь здесь не меньше трех дней».

На следующее утро, в 10 часов, я подстрелил своего оленя, но Геринг, как и обещал, оставил меня у себя, переговорив с Мельдерсом. В середине дня ему принесли рапорт о действиях 2-го и 3-го флотов за прошедший день; новости оказались неутешительными, сказать по правде — просто ужасными: потери, понесенные во время очередного налета на Лондон, были как никогда высокими. Геринг тяжело задумался: он никак не мог понять, в чем причина таких высоких потерь среди бомбардировщиков. Я попытался, как мог, объяснить ему, что хотя английские истребители и несут от нас урон, но их количество не уменьшается и их боеспособность не падает».