Читаем Георг Енач полностью

Он завел опять речь о своем родном городе, о Цюрихе, но Енач сохранил лишь хорошие воспоминания об этом городе и о своем друге детства Вазере. Тогда молодой поручик, подстегиваемый отчасти томившим его раздражением и жаждой противоречия, отчасти опьянев от крепкого вина, стал изображать самых почтенных своих земляков в кощунственных карикатурах. За третьей бутылкой вина он назвал бургомистра петухом на навозной куче, а преподобного епископа бодливым быком. Енач приписывал эти вздорные безвкусные выпады действию вина, обнажившего честолюбие и завистливость юного офицера, и молча слушал. А Вертмиллер расходился все больше и больше и никак не мог соскочить с коня, на котором уселся. Енач заметил только, что, по его мнению, Цюрих обнаружил в последние тревожные годы много такта и твердости, и если даже прикрывался шумом осторожного нейтралитета, то этим оказал услугу как всей Швейцарии, так и, в частности, Граубюндену. Затем он встал и, не обращая внимания на насмешливый хохот Вертмиллера, вышел на пристань. Енач не чувствовал еще под собою твердой почвы в Венеции, и хотя от его зорко наблюдавших глаз не ускользала ни одна подробность окружавшей их обстановки (Вертмиллеру и в голову не приходило, что его собеседник все время начеку, все время наблюдает), однако он и в этой отдаленной от города гостинице не чувствовал себя в безопасности.

– Нейтралитет! – воскликнул поручик, вскочив в гондолу вслед за Еначем. – Вот по прихоти случая у меня в руках очутилась эта бумажка – трогательное свидетельство нашего искреннего, строго обдуманного нейтралитета, а также наших гражданских добродетелей… Лицемеры и фарисеи! Угодно вам знать, капитан, чего стоит каждый из наших членов нашего городского совета?

Он вынул из кармана бумажник.

– Недавно я от имени герцога послал французскому послу в Золотурн несколько листов с инструкциями насчет его образа действий во время предстоящего похода в Вальтеллину и получил их обратно с примечаниями и другими посольскими бумагами. Смотрите, что я нашел среди этих бумаг – очевидно, этот листок попал в пакет случайно…

Он развернул узкий листок, покрытый именами видных цюрихских граждан, с обозначением подле каждого имени больших и малых денежных сумм. В итоге стояла, однако, довольно незначительная цифра.

Енач чистосердечно расхохотался.

– Ну уж и подкуп, могу сказать! – насмешливо сказал он. – Кто бы, однако, поверил… Но из того, что они так стыдливо и осторожно получают эти карманные деньги, видно, однако, что еще честные совестливые люди… Наши Салис и Планта получают с благородной непринужденностью, открыто берут деньги у иностранцев – и какие деньги они получают!

Пока Вертмиллер рассматривал бумаги в своем набитом бумажнике, Енач не без волнения пробежал глазами бесславный список и обрадовался, не найдя в нем имени Вазера. И вдруг он разорвал его на мелкие клочки. Вертмиллер понял, что случилось, уже когда клочки полетели белым роем над вечерней рябью моря, и с трудом сдерживал свой гнев.

Енач спокойно объяснил, что сделал это из дружеского к нему расположения, так как эта бумажка могла бы только наделать много неприятностей и ему самому и другим. Цюрих как-никак его родной город, а долг каждого сына скрывать маленькие слабости своей родной матери.

– Мое внимание, капитан, отвлекло это вот письмо, – сказал Вертмиллер. – Я еще не распечатал его, а оно уже дня три лежит у меня в кармане. Я и забыл о нем. Это от моего кузена. Хотя он и протестант, но живет в Милане, успешно ведет там коммерческие дела и в большой милости у губернатора Сербеллони. Разрешите в вашем присутствии прочитать его письмо…

Енач кивнул, и Вертмиллер углубился в чтение. Он ухватился за это письмо, желая обуздать свое раздражение, его взбесил поступок капитана, но содержание письма захватило его с первых строк, и он читал с возрастающим интересом…

– Удивительная история! Черт побери, да это древняя римлянка! – воскликнул он наконец. – Не могу не поделиться с вами, капитан, хотя вы только что злоупотребили моим доверием… Но эта история и вас отчасти касается. Героиня ее – граубюнденская девушка. Я не буду читать вам письма этого купчика, моего кузена… буду рассказывать своими словами. Дело вот в чем.