Читаем Геном (Сборник) полностью

Чемодан стоял на длинном, навевающем уныние металлическом столе, занимавшем угол огромной комнаты. Все остальное пространство было занято стеллажами, а на них, до самого потолка, громоздились чемоданы, сумки, пакеты, свертки, контейнеры, ящики, тубусы, рулоны, бесформенные узлы. Я увидел даже пару спортивных велосипедов (со сложенными внутрь рулями и педалями), двухметровый кусок мраморной колонны (обмотанный упругими амортизирующими лентами), игрушечный детский автомобильчик (если поднапрячься, даже я бы смог в него сесть… особенно сейчас), спортивную лодку (внутри – еще какие-то свертки и весла), статую, изображающую голого мальчика с луком и стрелами (это какой-то мифологический бог, только я забыл какой, наверное – покровитель охоты).

Чего только люди не тащат с собой между звездами!

– Встать можешь? – сурово спросила старушка, подбоченясь. Она и впрямь была старой, но крепкой, и от старушечьего у нее был только платок на голове – а так она носила джинсовый комбинезон и ботинки-докеры на высокой подошве. Я попытался спрыгнуть со стола – и едва не упал. Стоять можно было лишь скособочившись, словно дряхлому старику с приступом ревматизма. – Как такое можно учудить? – продолжала возмущаться бабка. – Голова у тебя работает? Приключений захотелось? А попал бы в грузовой трюм, что дальше? А поймали бы тебя? Думаешь, поругали бы и отпустили? Знаешь, что теперь твоим родителям будет?

– Ничего не будет, – пробормотал я. Ужасно хотелось в туалет… да что со мной сегодня? – Они умерли.

Гнев старушки мигом сменился жалостью.

– Господи спаси… Да что с тобой, малец?

– Туалет тут есть? – пробормотал я.

– Идем…

Старушка помогла мне дойти до неприметной дверцы в стене. Перед тем как нырнуть туда, я попросил как можно жалобнее:

– Не говорите никому, что нашли меня! Пожалуйста! Я сейчас все вам объясню!

Поколебавшись, старушка все-таки кивнула. Почему-то я ей верил и, не колеблясь больше, нырнул в туалет.

Каким же удовольствием было избавиться от проклятого памперса!

Я не помню, как носил подгузники в младенчестве, но тоже, наверное, мечтал отделаться от них.

Когда через минуту я вышел, старушка уже поставила возле стола два стула. На одном уселась сама, на другой повелительно указала мне.

– Вы никому не сказали про меня? – спросил я на всякий случай.

– Нет. Садись и объясняй. И… как тебя звать, мальчик?

– Тиккирей.

– И запомни, Тиккирей, будешь врать – я тут же отволоку тебя в полицию!

Пожалуй, она могла… Я кивнул:

– Я не буду врать. Только поверьте… это все очень запутанно.

– Садись и говори, – строго сказала старушка.

Я сел и стал рассказывать. Вначале – чистую правду. Про Карьер, про родителей, про то, как я завербовался работать в потоке и удрал с планеты… Я рассказывал, старушка ойкала и причитала, а я все пытался решить – когда начать врать?

Рассказать, что мы улетели на Авалон? Про фагов? Да нет, нельзя… хотя почему-то очень не хотелось врать.

И я начал рассказывать нашу легенду. Про то, как мы с Лионом прятались в лесу, как вернулись, как родители направили Лиона и меня вместе с ним в колледж для одаренных детей, но нас там обижали, били, смеялись – и мы ушли, стали учиться в приюте вместе с трудновоспитуемыми детьми, но там тоже было плохо, и мы решили вообще улететь с планеты… конечно же – на Иней, самую передовую и великую планету, родину госпожи президента…

Тут я немного сбился, потому что не знал, говорить про Лиона или не надо, а уж что делать с Наташкой – вообще было непонятно. Поэтому у меня получилось так, что мы втроем пробрались на космопорт, нашли оставленный без присмотра багаж, я забрался в чемодан и меня закрыли, а удалось ли друзьям где-то спрятаться – я не знаю.

Старушка молчала. Терла дряблую щеку рукой, будто старалась разгладить морщины. Потом сказала:

– Вот что, мальчик Тиккирей. Сдается мне, что вначале ты говорил правду, а потом начал врать. Ну, не все было вранье, но половина – точно.

– Почему? – возмутился я и поправился: – Почему вы так думаете?

– Я мальчишек знаю. Сама четверых вырастила, о внуках-правнуках и говорить не стану… Не бывает такого, чтобы мальчишки в двенадцать лет удрали в лес из дома и целый месяц в дикарей играли.

– Мне почти четырнадцать! – заспорил я.

– Все равно. Врешь ты, и врешь очень неумело. Будто затвердил наизусть, что станешь говорить.

У меня от страха вспотела спина. Ну и бабка! Что ж ты, дура старая, делаешь! Не хочу я в тебя стрелять!

– Так что решай, Тиккирей, – продолжала старушка. – Или ты честно рассказываешь, кто такой и почему забрался в багаж, или я зову полицию. Вещи-то ты из чемодана повыбрасывал? Где они? А может, ты малолетний воришка и не зря тебя держали в этом «Ростке»?

– Откуда вы знаете, как он назывался? – спросил я. – Я вам про это не говорил!

Старушка покачала головой:

– А чего тут не знать? Он один на всю планету, про него и по телевидению говорят, и в газетах пишут.

Но у меня отбило всякую охоту говорить правду. Я замотал головой, встал, отошел на шаг:

– Ничего я вам не стану говорить!