Боб Иванович прошел в гостиную и, усевшись на угрожающе поскрипывающий стул, повторил вопрос. Еврухерий, будто раздумывая, отвечать или не отвечать, стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку, и пристально смотрел на гостя.

– Ангелина, что ли, настроение испортила? – вслух предположил Шнейдерман, удивленный поведением Еврухерия.

Макрицын сделал шаг по направлению к соратнику и сбивающимся голосом произнес:

– Тревожно мне что-то в последнее время. Одно и то же видение приходит почти каждый день, а понять, к чему оно, никак не могу. Вижу, идут двадцать две пары карликов непонятного пола, а в конце мужик с бабой, тоже карлики. У одной пары в середке на плечах уродец сидит, ногами шеи обхватив. Сорок седьмой получается. А сзади него Ганьский шагает и на ходу что-то в дневник записывает.

– Я бы тоже ничего не понял, – признался Шнейдерман и стал говорить.

Начал он рассказом о жерехе на семь килограммов, с которым якобы боролся три часа под Астраханью, затем сравнивал достоинства водки и коньяка, а закончил монолог критикой вкусовых качеств дуриана, хотя сам его не то что никогда не пробовал на вкус, но и в руках не держал, и видеть не видел. Еврухерий молча выслушал товарища. Закончив монолог, второй человек в партии попросил Макрицына поведать что-нибудь интересное, используя свой удивительный дар, на что последний согласился. Оба приятеля замерли в молчании.

Прошло минут десять, прежде чем Еврухерий заявил:

– Будет Вождь!

И ясновидящий продолжил:

– А у тебя баба появится. Сначала будет хохлушка с рынка, но она прописать попросит, и вы расстанетесь. Потом встретишь другую, та хорошая – пятьдесят шестого размера снизу и сорок восьмого сверху. Но ты с ней день или два пробудешь. Затем с третьей познакомишься. Через собаку, боль и бородатого скульптора. Вот с ней надолго останешься.

– Покусает, что ли? – встревожился Шнейдерман.

Но Макрицын его успокоил:

– Нет, кусать она тебя не будет. Видел две картины, но пространством разделены: на одной собака, бородатый скульптор, лестница, а на другой женщина, кошка и ты на носилках от боли корчишься…

– Типун тебе на язык! – в сердцах пожелал Боб Иванович.

Сын восьми народов смотрел на Макрицына как на полоумного, но не перебивал, все больше убеждаясь в правильности своего предположения о странности товарища по партии. Боб Иванович постоянно замечал за ясновидящим какие-то мелочи, труднообъяснимые с точки зрения нормального человека.

Выслушав предсказания, Шнейдерман посетил санузел, где обнаружил новые доказательства правоты своего мнения.

– Еврухерий, – крикнул он оттуда, – ты бумагу туалетную под настроение, что ли, используешь?

Три начатых рулона были розового, желтого и серого цветов. Меньше других оказался желтый. «К разлуке, – подумал Шнейдерман, – все еще по Ангелине тоскует».

Глава двенадцатая

Шла четвертая неделя ночного дежурства Макрицына в квартире Ганьского. Ученый ночевал у Марины, а утром, к девяти часам или даже раньше, возвращался домой, отпускал Еврухерия и сразу же шел в комнату.

Там на расчищенном от стопок книг и журналов пятачке расположился ансамбль различных приборов, в центре которых стоял термостат с прозрачной дверкой. Внутри него находились две тщательно закупоренные необычной формы банки, наполненные слегка коричневатой жидкостью, в каждой из которых плавало нечто, только одному Аполлону Юрьевичу известное. Эти самые «нечто» ничем одно от другого не отличались, оба были размером с небольшого таракана-прусака, цвет имели приближенный к желтому, а по форме отдаленно напоминали улитку. Каждый день, утром и вечером, ученый открывал термостат на две-три минуты, внимательнейшим образом рассматривал содержимое посудин и делал многочисленные фотографии. Затем садился за стол и подолгу что-то записывал в дневник.

От приборов тянулись многочисленные провода. Они были проведены под дверью в гостиную, где, поднимаясь по стене, подходили к задней стороне корпуса панели управления, специально собранной Ганьским для контроля за экспериментом. Именно как эксперимент рассматривал ученый работу, за которую взялся. В задачу же Макрицына входило следить по ночам за тем, чтобы горели только зеленые индикаторы. При появлении красных с одновременным звуковым сигналом следовало немедленно звонить Ганьскому. Зная любовь Еврухерия приложить голову к подушке, Аполлон Юрьевич установил сирену – негромкую, но со звуком весьма противным, настроив ее таким образом, чтобы включалась каждые пятнадцать минут.

Макрицын уже трижды набирал номер Марининой квартиры. Первый раз – когда датчик среагировал на понижение комнатной температуры. Примчавшийся ученый быстро выявил причину: от ветра открылось окно.