Читаем Генерал Корнилов полностью

Генерал Брусилов был старше его на целых 17 лет. Человек совсем иного поколения. Выходец из почтенной военной семьи (отец генерал-лейтенант), он воспитывался в Пажеском корпусе, служил в лейб-гвардии, однако академического образования не получил. То ли убоялся, как говорилось, бездны премудрости, то ли по своеобразной направленности ума, – поговаривали, что в его доме, в семье, благодаря настроениям жены, укоренилась новейшая мода к мистике, к оккультизму.

Генерал Брусилов был из числа умельцев, то есть знал, как следует служить. Такие обыкновенно незаметны на поле боя, зато весьма искусны на паркете. Судьба его сложилась счастливо. Особенно успешными оказались годы, когда он начальствовал в кавалерийской школе: среди воспитанников был будущий император Николай II. Генерал Брусилов учил его подавать строевые команды – ставил наследнику престола командирский голос.Генерал Аверьянов, прекрасно осведомленный обо всем, что происходило в окружении царя и в Государственной думе, развлекал Корнилова забавными историями. Ветхий старец Горемыкин упорно цеплялся за кресло главы правительства. Недавно на пост военного министра удалось пролезть генералу Поливанову. Он явился для представления к Горемыкину. Бедный старик спутал бравого генерала с дамой и вместо рукопожатия галантно склонился и поцеловал Поливанову руку. Ну разве не смешно?

Однако глаза генерала не смеялись. Он не скрывал, что отказывается понимать, чем может закончиться этот страшный 1916 год. Развал армии продолжался, но наверху не перестают талдычить об окончательной победе. В голосе Аверьянова звучала застарелая горечь. Прежде солдат исповедовал традиционное: верность Вере, Царю и Отечеству. Теперь у него на уме водка, колбаса и бабы.

Корнилов поражался духу стяжательства, царившему в Петрограде. Огромный город наводнен скользким, пройдошливым народом. Чудовищные состояния возникали, казалось бы, из одного столичного воздуха. Фронт, грохот снарядов, кровь солдат существовали совершенно отдельно от этой вакханалии безудержной наживы. Повсюду орудовали шайки ловких дельцов, из всего ковались прежде всего деньги, деньги, деньги… Газеты сообщили о гигантской афере с продажей русского сахара Германии, об арестах в Киеве и Петрограде. В тюрьму угодил такой делец, как знаменитый Митька Рубинштейн. К случаю вновь всплыли имена томившегося в каземате крепости Сухомлинова и повешенного полковника Мясоедова.

Об этом нашумевшем деле Аверьянов знал очень много из того, о чем в печати не сообщалось. Старика Сухомлинова подвела молодая жена, прелестная Екатерина Викторовна. Казненный Мясоедов, шпион на самом деле, был ее любовником. А свел их и уложил в постель пройдоха Альтшиллер, многолетний наперсник Сухомлинова, его, так сказать, «еврей при губернаторе».

– Я, Лавр Георгиевич, сам знаешь, к евреям ничего такого не испытывал. Ну, евреи и евреи… Но все-таки, согласись же, так нельзя! Куда ни сунься – везде. Надо же, понимаешь, и совесть поиметь. У нас все-таки Питер, а не Иерусалим. Совершенно совесть потеряли!

– А мне советуют, – заметил Лавр Георгиевич, – обратиться к ним. Говорят, помогут.

Аверьянов страдальчески сморщился.

– Подожди. Не надо. Обойдемся и без них. Что уж мы… совсем уж? Погоди.

До родного Каркаралинска, как видно, дошли столичные газеты. Узнав о побеге из плена своего земляка, казачье общество прислало Корнилову золотой нательный крестик и сто рублей. Лавр Георгиевич был растроган. Съездить бы домой! Однако прежде следовало избавиться от позорного судебного разбирательства.

Военный суд означал конец карьеры, слом судьбы. Знакомые Корнилова подавали разнообразные советы. Прежде всего следовало выстроить целую цепочку знакомств, частью уже имеющихся, однако большей частью тех, которые необходимо завести. В конечном результате появится рука, она-то и нажмет необходимый клавиш и переменит ситуацию. Цепочка выстроилась длинная – здесь были имена вовсе незначительные, незнакомые, однако же, как уверяли, пользующиеся влиянием. Перебираясь по цепочке, проситель достигал персон, вхожих в сферы высшие. Лавр Георгиевич услышал имена банкиров Мануса и Полякова, затем какого-то загадочного Симановича и, наконец, самого Распутина. А все знали, что «святой старец» был своим человеком в Зимнем, близким другом царствующей четы, называл императора и царицу по-домашнему «папой» и «мамой» и порою, как рассказывали, даже отваживался стучать на царя кулаком.

Ожидание тянулось невыносимо. Дома, в семье, установилась похоронная обстановка. Жена потихоньку шепталась с дочерью. Лавр Георгиевич сидел нахохленный, словно старый воробей. Его не веселил даже ребенок, четырехлетний сынишка Юрик.

Видимо, умелые старания генерала Аверьянова все же достигли цели. Положение вдруг переменилось. Сначала опального генерала пригласили на чествование в родное Михаиловское училище, затем его удостоил аудиенции сам государь. Лавр Георгиевич, воспрянув духом, отправился в Царское Село.

Жена и дочь перекрестили сухонькую фигурку генерала, отправившегося за справедливостью.