Читаем Генерал Алексеев полностью

О «происхождении» Алексеева существует мнение, выдвинутое еще в эмиграции одним из исследователей «еврейского вопроса» Л.И. Диким. Он отмечал, что предки Алексеева происходили из кантонистов, т.е. из детей нижних воинских чинов, причисленных с детства к военному ведомству и обязанных поэтому отправляться на военную службу. Помимо них к кантонистам в царствование Императора Николая I причисляли также и еврейских мальчиков-рекрутов. На основании этого Диким делался весьма однозначный вывод о еврейском происхождении отца Алексеева, ставшего затем «выкрестом» (принявшим православие) и сделавшего «неплохую карьеру». Но уместно ли полностью совмещать понятие «кантонист» с национальным происхождением? Тот факт, что предки Алексеева были военными, служили Отечеству в нижних чинах, совершенно не доказывает их определенной «национальности». Однако среди представителей части эмигрантской и, к сожалению, современной отечественной публицистики распространилось утверждение о «генерале-еврее» и, следовательно, о его принадлежности к «сионистским», «иудо-масонским» сферам. Подобные мнения оставим без комментариев…

Древняя, овеянная воинской славой Смоленская земля стала «малой Родиной» будущего генерала. А 64-й пехотный Казанский полк, несмотря на свое «зауряд-армейское» положение, но праву мог гордиться не только своим старшинством — с 1700 г., начала Северной войны, — но и славным боевым прошлым, связанным с героической обороной Севастополя во время Крымской войны. Подвиги казанцев были отмечены Георгиевским знаменем «За Севастополь в 1854 и 1855 годах». Полковым праздником был один из Двунадесятых Праздников Русской Православной Церкви — Успение Пресвятой Богородицы.

Скупые строчки полкового приказа характеризовали «социальное происхождение». Патриархальная военная семья, глава которой, Василий Алексеевич Алексеев, выслужившийся из сверхсрочных унтер-офицеров «армеец», верно служивший Царю и Отечеству при Николае I, но обеспеченный только «казенным жалованьем». Мать, Надежда Ивановна Галахова, была дочерью учителя словесности и сама преподавала грамматику. В изданном в 1937 г. в Нью-Йорке историческом альбоме «Белая Россия» давалась такая оценка семейному воспитанию: «Отец его был старый воин, и привил сыну любовь к Армии… Мать его происходила из просвещенной, передовой и талантливой семьи (род Галаховых) и, будучи сама развитой умственно и весьма образованной, привила ему влечение к наукам, пламенный патриотизм и бескорыстную, горячую любовь к Родине». Но либерально-демократические настроения периода «Великих реформ» обходили стороной провинциальный быт армейского гарнизона. Семья жила вначале в Вязьме, где после окончания Крымской войны был расположен полк, а затем переехала в Тверь.

В 1872 г. от чахотки умерла Надежда Ивановна. Овдовевший Василий Алексеев остался с двумя несовершеннолетними детьми — восьмилетней дочерью Марией и пятнадцатилетним сыном Михаилом. Много лет спустя Михаил Васильевич в письме сыну Николаю вспоминал о пережитых трудностях своей юности: «В первые годы моей молодой жизни… я захлебывался от толчков и невзгод, лишенный средств жить (три рубля в месяц на все) и не имеющий никакой нравственной поддержки. Но Бог дал мне спокойствие, энергию, желание не поддаваться судьбе, а работать. Я выбрался из той тины, в которой гибли десятки». Конечно, ничего предосудительного в происхождении и воспитании будущего генерала не было. «Это многих славный путь», — строки Н.Л. Некрасова вполне подходили к биографии тех многих послереформенных разночинцев, кто самостоятельно, преодолевая многочисленные трудности, стремился к новому, к будущему. Хотя его недоброжелатели, особенно из придворной среды, нередко с презрением вспоминали «низкое происхождение» Алексеева.

По оценке известного русского писателя и публициста Б. Суворина, «жизнь генерала Алексеева была полна труда… Он родился… в бедной офицерской семье. Как это полагается, в России, где от офицеров так много требовали, им ничего не давали, кроме грошового жалования, такой же пенсии и права учить своих детей в военных корпусах».

Ярко запечатлелись в детской памяти и годы «активизма» народнических «бунтарей» и «террористов». Всполохи повстанческой борьбы, поддерживаемые надеждами на скорую всеобщую «волю» после отмены ненавистной «барщины», широко захватывали западные губернии Империи, и «слуги царизма» — офицеры армейских гарнизонов — вызывали у революционеров, очевидно, не меньшую ненависть, чем сам «царский режим». Много лет спустя, в 1905 г., в условиях новой революционной волны, Алексеев в одном из писем супруге вспоминал о «тех периодах, когда моя мать по целым ночам, не раздеваясь, сидела над детьми, ожидая пожаров, так как горели все наши города, и когда у каждого крылечка находили подметные письма о том, что очередь наступила и того городка, в котором нам приходилось последовательно существовать»^{4}.