Читаем Где ваш дом, дети?.. полностью

Люблю укачивать Саньку, чувствовать на руках его плотненькое, теплое тельце, пахнущее молоком. Спокойствие на меня находит, умиротворенность, ничего не нужно, полное равновесие. Весь мир на одной чаше, и Санька — на другой.

Но вдруг, едва я стал его укачивать, он заплакал — обиженно и испуганно. На другой день то же повторилось: взял его на руки и он испугался, заплакал, затрепыхался. Я озадачился и огорчился. Поломав голову, догадался, в чем дело. Я стоял спиной к свету, и Санька видел над собой человека с черным пятном вместо лица. Человек этот был незнаком и казался враждебным. Тут же я проверил свою догадку: повернулся лицом к окну — и Санька затих, разглядывая меня, и вскоре задремал уютно, засопел, как маленький чайничек…

К нему невозможно привыкнуть — просто не успеть. Что-то новое появляется в нем внезапно, неожиданно, скачками. Только сживешься с одной манерой, как вдруг она исчезает, словно и не было, и обнаруживается другая, неожиданная. Насколько неустойчивое состояние — детство! Вчера еще сидел, а сегодня уже стоит. А завтра уже ходит боком, держась за перильца кроватки. Никак не успеваешь за ним своим инертным, трудно раскачиваемым восприятием.

Вот он указывает на что-то и кричит безостановочно. Требует: подайте немедленно, мне этого хочется.

Не эгоизм ли проклюнулся? Когда оно прилипает к человеку, это «подгребание под себя», мое, мне, никому не отдам? Не сейчас ли? Не на наших ли глазах?..

Пытаюсь противостоять его крику. Говорю спокойно:

— Это не игрушка, Саша, это тебе трогать нельзя!..

Но он не слушает, кричит еще громче, ударяется в слезы. Галка принимает его сторону.

— Зачем ты его нервируешь?..

Про Галкиных родителей и говорить нечего: все пацану дают по первому крику. И вот я побежден, оказался в меньшинстве со своей строгостью, отступил. И в глубине души рад, что отступил. Потому что умом понимал: тешить его, идти у него на поводу — гибельно для него же. А сердцу так приятно тешить малыша…

Видимо, он трусоват. Дашь ему, стоя сзади, руку слева и руку справа — тогда он ходит. А без поддержки — ни шагу. Вцепится в меня и верещит отчаянно. Только на его визг не реагирую — подавляю желание пожалеть, облегчить ему жизнь. Веду, держа за одну руку. Первые шаги он делает со слезами, с протестом. И вдруг находит спасительную поддержку: правой, свободной, рукой хватает сам себя «за грудки». И сразу начинает топать уверенней, свободней. Радостный, гордый, держит сам себя и смотрит на меня с недоумением — чего это я хохочу?..

Приближаемся к моей мечте, к полновесному общению: Санька начинает пользоваться словами. Часто говорит «мама», гораздо реже «папа». Закончив какое-то действие, например питье компота из кружки, бодро докладывает:

— Се!..

Это значит все, финиш.

Если хочет совершить что-то «незаконное», оборачивается и спрашивает у меня:

— Зя?..

Что означает: можно это делать или нельзя?

Когда беру на руки, он обязательно восклицает: «Опа!..» — чем смешит меня.

Стал думать, откуда это, и обнаружил, что довольно часто издаю такой клич. Вот не замечал!

Свои достоинства и недостатки мы часто обнаруживаем не в себе, а в своих детях, и что касается недостатков, это очень опасно. Заметить и исправить что-то в себе самом — и то дьявольски тяжело. А перековывать сразу и в себе, и в ребенке — тяжесть безмерная…

Вот он стоит у журнального столика — чем не человек! — и неторопливо вытягивает газету за газетой. Возьмет, подержит и небрежно швыряет на пол, рядом с собой. И доволен чрезвычайно. Видно по его лицу.

Когда попросишь его почитать, он берет книгу или газету, смотрит в нее и быстро-быстро лопочет что-то на птичьем языке. Подражает нам, взрослым.

Во всех нарисованных мальчиков тычет пальцем и объявляет:

— Са!.. — Саша то есть.

Нарисованных птичек знает и по просьбе четко показывает. Но обозначить словом пока что не может. Любое животное больше птички для него пока что «гав». И собаку и корову он обозначает одинаково: «Гав!..» — и никаких гвоздей…

Вдруг обнаружил, что скучно без него. Уеду на день-другой и вот уже ловлю себя на том, что вспоминаю его лицо, повадки. И на душе теплеет, хорошеет от воспоминаний о сыне. Пусто без него стало бы в жизни, его не отдерешь теперь от себя, не отрежешь никакими ножницами. Он во мне поселился — комфортабельно, с излишками жилплощади, навсегда. А нам с Галкой надо еще заслужить уголок в его душе. Добро и гармонию он воспитывает в нас, молодых и радостных родителях…

У нас пятнадцать детей — вот что пришло мне в голову. Был грудной младенец. Теперь есть годовалый сынишка. Будет двухлетний малыш. Потом трехлетний пацаненок. Потом — через вереницу весен — десятилетний озорник. Потом двенадцатилетний мечтатель. Потом четырнадцатилетний бунтовщик. Ну а после пятнадцати — это уже не ребенок. Пятнадцать детей за пятнадцать лет у нас побывает, а на шестнадцатый год придет в семью взрослый и, будем надеяться, добрый человек…