Читаем Гассенди полностью

В качестве эпиграфа к своей работе о Гассенди (1904) Герман Шнайдер избрал формулу: «Философская система есть прежде всего выражение некоторой личности». Мы не разделяем такого подхода к истории философии. Совсем еще молодой Маркс, уже до того как он стал основоположником исторического материализма, сформулировал принципы иного, подлинно научного подхода к историко-философским явлениям: «Задача философской историографии, — писал он в 1839 году в седьмой „Тетради по истории эпикурейской, стоической и скептической философии“, — заключается не в том, чтобы представить личность философа, хотя бы и духовную, так сказать как фокус и образ его системы, еще менее в том, чтобы предаваться психологическому крохоборству и мудрствованиям. История философии должна выделить в каждой системе определяющие мотивы, подлинные кристаллизации, проходящие через всю систему… Она должна отделить бесшумно подвигающегося вперед крота подлинного философского знания от…феноменологического сознания субъекта, которое является вместилищем и двигательной силой этих рассуждений. Этот критический момент при изложении философской системы, имеющей историческое значение, безусловно необходим для того, чтобы привести научное изложение системы в связь с ее историческим существованием… Но в то же время она должна быть утверждена и как философская связь…» (2, стр. 211).

Установленный здесь методологический принцип сохраняет свое полное значение, что, однако, ни в коей мере не умаляет роли личности в истории, не сводит к нулю ни в истории философии, ни в истории вообще «воли отдельных людей, каждый из которых хочет того, к чему его влечет физическая конституция и внешние, в конечном счете экономические, обстоятельства (или его собственные, личные, или общесоциальные)…» (1, т. 37, стр. 396). Энгельс, как и Маркс, решительно выступает против вульгарного социологизма в трактовке исторических явлений (1, т. 37, стр. 395). Столь же решительно выступал против социологической вульгаризации истории философии и Ленин, отвергая как «вздор и ребячество» подобный подход, получивший гротескное выражение в книге В. Шулятикова (см. 3, т. 29, стр. 464—5).

Уяснив социально-политическую и идеологическую атмосферу эпохи Гассенди, прежде чем перейти к теоретическому анализу его учения и к установлению его места и значения в движении вперед «крота философского познания» (Маркс), нам хочется обрисовать живой образ философа, получить представление о личности творца этого учения и условий, в которых протекала его жизнь.

В отличие от невысокого ростом, худощавого, черноглазого и темноволосого Декарта Гассенди унаследовал внешность своих родителей, провансальских крестьян: он был высоким, широкоплечим, голубоглазым блондином, хотя и не отличался крепким здоровьем. «Как ты знаешь, — писал он своему другу, — я не обладаю очень прочным телосложением. Но при этом я все же не подвержен тяжелым и томительным заболеваниям» (6, стр. 88). Образ жизни его был очень скромным, хотя Гассенди совершенно чужд был мрачный аскетизм. Он предпочитал вегетарианскую пищу, совершенно не выносил вина, но с аппетитом питался овощами и фруктами. «Я обедаю всегда с большим аппетитом, — писал он своему другу, — настолько, что даже тогда, когда я ем один только сухой хлеб, я всегда испытываю при этом большое удовольствие» (6, стр. 86).

У католического священника не было, конечно, своей семьи. Большую часть жизни у него не было и своего дома. Лишь в 1637 году он приобрел небольшой дом с садиком, но жил он преимущественно и в Эксе и в Париже, у своих друзей. А друзей, близких, верных друзей, у него было множество, где бы он ни был. Он был очень общителен и вовсе не склонен к одиночеству, к замкнутому образу жизни, чуждому дружеского общения, оживленных бесед, горячих споров и веселых шуток. Он был очень ласков с детьми и охотно играл и резвился с ними. В нем гармонически сочетались жизнерадостность и неприхотливость, доброжелательность и ирония, принципиальность и самокритичность.

Вот каким было каждодневное времяпрепровождение Гассенди в диньском уединении. Он вставал в три или четыре часа утра; работал до завтрака. После легкого завтрака беседовал час-другой с посетителями. «Он не был ни надменным, ни труднодоступным. Его любезность и гуманность были бесподобны», — вспоминает его ближайший ученик Франсуа Бернье (26а, стр. 4). Затем совершал небольшую прогулку и снова возвращался к работе, продолжавшейся до восьми часов вечера. В девять он обычно укладывался спать, когда не зачитывался латинскими поэтами, большинство произведений которых он знал на память. Он любил музыку и даже написал небольшую работу по теории музыки. Зачастую он вставал среди ночи для астрономических наблюдений. И так изо дня в день. По воскресеньям он служил обедню, а в понедельник снова возвращался к своим повседневным занятиям.