Читаем Гарсиа Лорка полностью

Если бы Иерма вступила на этот путь (право, можно подумать, что даже Хуан посмотрел бы сквозь пальцы на нарушение супружеской верности, лишь бы никто не узнал) или если б она примирилась со своей бездетностью - ее бы поняли. Но она бунтует, не желая ни поступиться своей честью, ни отказаться от материнства, - вот что вызывает у окружающих недоумение, недоверие, глухую враждебность.

Маргарита слушает молча, утонув в кресле, не поднимая глаз даже тогда, когда Федерико на пять голосов читает сцену, где соседки судачат, сплетничают и распевают, стирая в ручье белье и колотя его о камни. Только в конце второго действия она останавливает его. Не хочет ли Федерико еще раз - вместе с ней - пройти этот диалог? Не задумываясь, он протягивает ей листки, но Маргарита отводит его руку - она помнит и так.

- Почему ты уходишь отсюда? - голосом Иермы спрашивает она Виктора, пришедшего прощаться навсегда, и в голосе том - тоска человека, за которым захлопываются двери тюрьмы. - Здесь все тебя любят...

- Я жил честно, - уклончиво отвечает Федерико за Виктора.

Пауза. Маргарита молчит в своем кресле, но Федерико слышит ее беззвучный вопль.

- Ты жил честно, - повторяет она наконец. - Однажды, когда ты был еще подпаском, ты взял меня на руки, помнишь? Никто не знает, что ждет его в будущем.

- Все на свете меняется, - вздыхает Виктор.

- Нет, не все. - Маргарита резко встает, словно подброшенная пружиной. - То, что живет за стенами, не может меняться, потому что его никто не слышит.

- Это верно.

Снова молчание. Приблизившись почти вплотную к нему - глаза в глаза, женщина произносит негромко, с невыразимой силой:

- Но если б ему вырваться на свободу, оно заполнило бы своим криком весь мир.

И без перехода добавляет обычным, слегка насмешливым тоном:

- Что ж, посмотрим, как это получится у Хосефины Диас де Артигас!

Но с досадой чувствует, что краснеет, как девчонка, когда Федерико отвечает просто:

- Я написал это для тебя, Маргарита.

Ноябрь проходит в репетициях. Федерико принимает участие в постановке, и Маргарита вынуждена признать, что он многому научился в своем бродячем театре. Актеров подчас приводит в отчаяние настойчивость, с которой он добивается, чтобы спектакль с начала до конца был выдержан в едином, ничем не нарушаемом ритме. Кто бы подумал, что Федерико при всем благодушии способен выйти из себя, если кто-нибудь на секунду запоздает с выходом или вступит хоть долей секунды раньше, чем предусмотрено! Одной Иерме не делает он никаких замечаний, только смотрит - с восхищением, с благодарностью.

Уже в середине декабря Карлос Морла Линч входит к Федерико с развернутой газетой в руках. Он раздражен и, как всегда в таких случаях, говорит с особенной мягкостью. Ему ли поучать Федерико? Но все же долг дружбы не позволяет ему умолчать о том, как неблагоразумно было накануне премьеры ставить себя под удар, публикуя подобное интервью в "Эль Соль".

- Какое интервью? - друг глядит так невинно, что Карлос смущается может, и вправду недоразумение? - но тут же спохватывается: опять эти штуки Федерико! Нет, он не даст ему отвертеться - пусть скажет, говорил или не говорил, например, такое:

"Я надеюсь, что свет в театр снизойдет сверху, с галерки. Как только сидящие наверху спустятся в партер, все будет решено... Те, кто наверху, бедняки, не видели ни "Отелло", ни "Гамлета", ничего. Есть миллионы людей, которые вообще не видали театра. Но как же они умеют смотреть, когда видят его!"

Вскинув глаза на Федерико, застывшего в уморительной позе провинившегося школьника, Карлос с трудом удерживается от смеха. Ну, хорошо, пусть в конце концов партер и позлится - знаменитый драматург имеет право на чудачества. Но вот что уже не имеет никакого отношения к драматургии! И он тычет пальцем в отчеркнутый абзац:

"...В этом мире я всегда был и буду на стороне бедняков. Я всегда буду на стороне тех, кто не имеет ничего и кому отказывают даже в покое небытия. Мы - я имею в виду людей интеллигентных и образованных, принадлежащих к классам, которые можно назвать обеспеченными, - призваны принести жертвы. Решимся на них. Ныне в мире сражаются силы уже не человеческие, а вселенские. Эта борьба ставит меня перед выбором: вот здесь - твои страдания и твои жертвы, а здесь - справедливость для всех. И как ни тревожен переход к будущему, которое предчувствуется, но еще не известно, я кладу свой кулак со всей силой на эту последнюю чашу весов".

Федерико молчит, и Карлос сбавляет тон. Он понимает, конечно, какими благородными, истинно христианскими побуждениями руководствовался его друг... Ах, он и сам на стороне тех, кто страдает, да, именно так: тех, кто страдает и ничего больше... есть ведь и счастливые бедняки и несчастные богачи! И все же, подумал ли Федерико, как могут быть перетолкованы его слова? Стоило ли давать злопыхателям повод к тому, чтобы ставить себя на одну доску с нашим другом Рафаэлем Альберти, который, с тех пор как стал коммунистом, поет все песни на мотив "Интернационала"!

Шутка не поддержана - Федерико даже не улыбается.