Читаем Гардель полностью

Быть может, это танго так мне по душе, потому что именно оно передает самую сущность таланта Карлоса Гарделя. При том, что танго Гарделя охватывают все регистры аргентинской сентиментальности – от жгучей уязвленности до упоения песней ради песни, от восторга, испытываемого на скачках, до глоссы какому-то преступнику, – золотой серединой его искусства, его безукоризненным образцом останется это танго, несколько созерцательное, пронизанное тем покоем, который мы, пожалуй, потеряли безвозвратно. Слишком нестойким было это душевное равновесие на исходе и время требовало оголенной чувственности или горькой усмешки, словом всего, что сегодня обрушивают на нас громкоговорители и модные пластинки, однако Гардель, к счастью, сумел навечно запечатлеть самый прекрасный момент этого драгоценного равновесия, самый надежный, а для многих из нас – самый главный и неповторимый. В его голосе этакого бесшабашного портеньо, как в звучащем зеркале, отражается Аргентина, которая постепенно уходит из нашей памяти.

Я бы не хотел оставить эти страницы без двух историй, вполне на мой взгляд, здесь уместных.

Первую расскажу не без задней мысли, или вернее, в укор слишком изощренным музыковедам. Итак, в одном из ресторанов на улице Монмартр между порциями мидий «а ла маринер» я вдруг затеял разговор с Джейн Батори о моей любви к Гарделю. И вот что услышал в ответ. Оказывается, она волей случая познакомилась с ним в самолете. «Ну и как вам Гардель?» Голос Батори, этот голос, пропустивший через себя все глубинные смыслы Дебюсси, Форе и Равеля зазвучал прочувственно: «И 'etait charmant, tout afait charmant. С `etait un plesir de causer lui». И затем со всей искренностью: «Et quelle voix!» [6]

Вторую историю мне рассказал Альберто Хирри [7] и в ней, по моему, воплощена вся сила безоглядной любви к Карлосу Гарделю. На южной окраине Буэнос-Айреса в одной из киношек, где крутили фильм «Под откос» [8], возле дверей стоит в очереди портеньо из этих, с ярким шейным платком. Его приятель кричит ему с другой стороны улицы: «В кино собрался? А какая картина?» И тот невозмутимо: «Какая-никакая, там наш поет…»