Читаем Галиндес полностью

– Значит, у вас доброе сердце. Людям, которые не любят животных, нельзя доверять. Я живу один и занимаюсь только моими кошками и воспоминаниями, которые я обещал нью-йоркскому издателю Ли Гёрнеру, очень молчаливому человеку. Про него говорят, что за двадцать лет он не произнес и полдюжины слов. Это мой большой друг, и он хорошо знает мою жизнь. Он уже много лет уговаривал меня написать воспоминания. Последний раз мы с ним встречались в Нью-Йорке, в отеле «Дорал» на Седьмой авеню. Он, почти не произнеся ни слова, вырвал у меня обещание написать их. Зато я все время болтал и главным образом – о бейсболе. Это при том, что я в нем ничего не смыслю. Не знаю, поймете ли вы сложный ход мыслей Ли Гёрнера, но он считает, что я – один из главных свидетелей всех исторических процессов на Карибском побережье за последние полвека. И это действительно так, не буду скромничать.

– Знаете, я задыхаюсь в машине от жары.

– Сегодня плохой день. В Майами бывают такие дни, когда невозможно дышать из-за влажной духоты.

– Раз уж у нас закрыты дверцы, может, мы включим кондиционер. У вас есть ключи от этой машины?

На лице старика промелькнула растерянность, но он тут же опять придал ему бесстрастное выражение и твердо сказал:

– Я никогда не держал в руках ключей от машины. Я не умею водить: меня отвозят и привозят. Майкл ушел, потому что мне не хотелось никаких свидетелей нашей встречи. Ключи у него.

– А окна мы тоже не можем опустить?

– Нет.

– Тогда, может, приоткроем дверцу?

Старик жестом великодушно разрешает ей открыть дверцы машины. Он откашливается и снимает темные очки. У него слегка влажные глаза, когда он ласково оглядывает женщину. У нее большие голубые глаза, веснушчатое лицо.

– Вы именно такая, какой я вас и представлял.

– А какой вы меня представляли?

– Как одну из тех американок, которые вечно за что-то борются и чего-то требуют: всеобщего избирательного права, оправдательного приговора для Сакко и Ванцетти, помощи испанским республиканцам, запрета атомной бомбы, осуждения агрессии в Никарагуа, разрешения абортов. И мне было нетрудно представить вас, потому что я такой же. Как только я увидел вас, сразу понял, что вы – образ вечной молодости человечества. Без таких людей, как вы, мир давно бы канул в бездну, – и вполне заслуженно… Глядя на вас, я узнаю самого себя, молодого идеалиста, который боролся за все возвышенные идеалы своего времени. Сандино? И я отправляюсь в Никарагуа бороться против местных касиков и американцев. Война в Испании? В Испанию, сражаться на стороне Республики! Международный фашизм? Анхелито вступает в ряды французского Сопротивления, я даже в Югославии сражался, вместе с Тито. Но па-саран! Они не пройдут! И они не прошли. Впрочем, это впечатление обманчиво. Фашизм везде пустил корни, даже в глубине наших сердец. Я не один раз говорил Пассионарии: «Долорес, они не прошли через главную дверь, но пробрались через заднюю». Как там Пассионария? Вы ведь прилетели из Мадрида, и я слышал, что она стала совсем плоха. Но мы отвлеклись. Назовите мне любой возвышенный идеал за последние пятьдесят лет – и Вольтер, простите, дон Анхелито, боролся за него. Я – из породы вечных бунтарей, как те американцы, что в двадцать лет сражались в Испании в бригаде имени Линкольна, а теперь, когда им по семьдесят-восемьдесят, организуют кампании под лозунгом «Руки прочь от Никарагуа!». Мы особая раса, духовная раса, мы – освободители по натуре. Я был уже немолодым человеком, но отправился в Перу помогать генералу Веласко Альварадо проводить социалистические реформы, преобразовывать страну. Прочтите это взволнованное письмо, которое мне прислал генерал. Да что там говорить, даже здесь, когда я оказался здесь, в самом сердце Империи, в вашей родной стране, я принимал участие во всем – от борьбы за независимость в Пуэрто-Рико до «Черных пантер». Это – мои верительные грамоты, и с этих моральных позиций – высоких, несмотря на мой маленький рост, – я и могу помочь вам, дочь моя. Да что я говорю, дочь, – вы же мне во внучки годитесь! Но я не мог позволить себе иметь семью: я все принес на алтарь Истории! Ах, если бы у меня была такая внучка, как вы! Простите, я расчувствовался, но с возрастом мышцы теряют свою упругость, особенно те, что регулируют выделение слез. Но скажите мне, деточка, вы понимаете, в какую историю вы влезли?

Женщина слушает его, но ни взволнованный голос, ни идеи старика не производят на нее особого впечатления. Ее раздражает необходимость сидеть взаперти в душной машине, и, слушая, она то и дело поглядывает на зеленый парк, на канал, огибающий небольшой островок, скорее всего – искусственный.

– А что, мы можем разговаривать только в машине?

– Пока да. Пока мы подходим к главному. И только потом мы можем спокойно разговаривать где угодно: даже если нас будут подслушивать, они все равно не поймут, о чем мы.

– А кто может нас подслушивать?