Читаем Галя Ворожеева полностью

— Не спрашивай о нем никогда, — хмуро ответила она. — Зачем тебе какой-то негодяй?.. Опять ты смотришь на меня как-то особенно? Хотя смотри, смотри… Я ведь была, знаешь, какая? Вот слушай, я расскажу тебе одну из своих историй. Работала я, значит, тогда в лучшем отделе лучшего универмага. Отдел сувениров! Ну, твоя мамка была девочка — гляди не наглядишься! Что фигурка, — она в воздухе нарисовала непослушными руками что-то извилистое, — что ножки, — и она вытянула ногу в спустившемся морщинами чулке и хлопнула себя по колену, — и другое прочее — все, как на выставку, — и она лихо щелкнула пальцами, захохотала. Но вся эта разухабистость звучала фальшиво. И смех ее был вымученным, и улыбка, и глаза, и лицо ее выглядели жалкими. Должно быть, она рассказывала эту историю для того, чтобы как-то приподнять себя, хоть чем-то похвалиться перед сыном. А ему слушать ее было тягостно.

— И вечно около моего прилавка отирались парни, солидные мужчины и даже старикашки, — лихо продолжала мать. — Стоят и таращат на меня глаза, язвило бы их, тают, млеют, рты растягивают от уха до уха — улыбаются, значит. Помани я только пальцем, на четвереньках побегут за мной. Смехота! Отдел для женщин, а в нем торчат мужики. Прилавок мой — шик-блеск — сплошное стекло, а под ним и на стеклянных полочках по стенам чего только нет для подарков: тут тебе и ожерелья, и браслеты, и духи, и чулки, которые можно продернуть через петлю на твоем пиджаке, и всякие там нарядные косыночки да платочки, шарфики да перчаточки — одним словом, всяческая утеха для женского сердца. И все это ярко освещено. И среди этого райского уголка — я!

И вот как-то вызывает меня к себе директор. Пройдоха — пробы негде ставить! Представляешь?.. — Она замолчала, беспомощно глянула на Валерия, потерла лоб и воскликнула: — А, черт! О чем я говорила-то?

— О том, что директор тебя вызвал, — подсказал Стебель.

— А! Да, да! Вызывает он меня и говорит: так, мол, и так, Аннушка, выручай. «А что такое?» Да вот, говорит, скопилась у нас на складе целая гора уродливых игрушек местного производства. Никто их не берет. Можно, конечно, списать их, да и на свалку. А я думаю, может быть, попробуем — спихнем их покупателям. Тут уж вся надежда только на тебя. Удиви-ка, мол, своим мастерством. Красота, мол, красота твоя главную роль должна сыграть. Нарядись во все лучшее и стань за прилавок, как богиня, — мать как-то нелепо разбросила крыльями руки, изображая неведомую богиню. — И как только, мол, начнет грудиться и мельтешиться около тебя мужичье — ты и всучи им всю эту рухлядь.

Ну, мне, конечно, стало лестно — сам понимаешь — и я взялась за это дело. А игрушки — бог мой! — это же надо такое сотворить для ребятишек! Какие-то тяжеленные, железные грузовики, дико зеленые уродливые танки, похожие на утюги пароходы, кубики величиной с кирпич, метровые медвежата, отвратительные, грязные зайцы, куклы с идиотскими мордами, клоуны с облупившимися носами, деревянные ружья, будто вырубленные топором.

Ну, разложила я весь этот хлам. Ребята подходят. Шуточки, смех. Я глазками стреляю, подзадориваю, — и мать показала, как она когда-то стреляла глазками. — Смотрю — клюнуло: один взял урода, другой, третий. Лады, думаю, и вовсю кокетую с ними. И не надо, а берут. И что ты думаешь? Валерка! Что ты себе думаешь?! — закричала мать. — Ведь через два дня исчезла вся эта гора утиля! Вот это была классная торговля. Все продавцы бегали смотреть, как я торгую… Но самое смешное, Валерка! Самое смешное то, что потом весь этот хлам нашли во дворе магазина. Ребята покупали, точили со мной лясы, знакомились, а выйдя из магазина, швыряли через забор всех этих уродцев…

После этой операции директор мне и говорит: «Ну, Аннушка, ты, мол, далеко пойдешь». И премировал меня… Да, премировал… Ты, мол, далеко пойдешь! — опять она как-то несуразно выкрикнула, помолчала и уже тихо, устало закончила: — Да-а… Пойти-то я пошла, да вот только никуда не пришла.

Она уже совсем опьянела и стала неприятной Стеблю, он было отвернулся от нее, но тут же, стараясь подавить в себе брезгливость, поднялся со стула и как можно заботливей сказал:

— Ты с дороги устала, ложись — отдохни.

Он повел ее к кровати, а она, бормоча: «Милый ты мой, сыночка ты мой», все пыталась поцеловать его, а он отворачивал лицо. Немного побормотав что-то непонятное, она уснула.