Читаем Галaтeя полностью

"Скорей, сеньор Силерьо! Мой господин, а ваш приятель Тимбрио хочет покинуть нас и сею же ночью уехать, куда - этого он мне не сказал, а велел выдать ему на дорогу денег и никому не говорить, что он уезжает; при этом он строго-настрого наказывал, чтобы я ничего не говорил вам, а задумал он уехать после того, как услышал песню, которую вы только что пели; судя же по отчаянному его виду, я полагаю, что он и руки на себя наложить способен. Оттого-то, решив, что благоразумнее будет оказать ему помощь, нежели исполнять его приказание, я и обратился к вам, - только вы и можете удержать его от безрассудного шага".

С необычайным волнением выслушал я то, что сообщил мне слуга, и опрометью бросился к Тимбрио, однако ж прежде, чем войти к нему в комнату, остановился посмотреть, что он делает, - а он лежал ничком на своей постели, проливая потоки слез и испуская глубокие вздохи, и в его чуть слышном и бессвязном шепоте я различил такие слова:

"Постарайся, истинный друг мой Силерьо, сорвать плод, который ты вполне заслужил своими хлопотами и трудами, и не замедли - что бы ни повелевал тебе долг дружбы - дать волю своей страсти, я же намерен укротить свою хотя бы с помощью крайнего средства - с помощью смерти, от которой ты было избавил меня, когда столь самоотверженно и бесстрашно вышел один против множества злобных мечей, но которой ныне я сам обрекаю себя, дабы хоть чем-нибудь отплатить тебе за твое благодеяние и, устранившись с твоего пути, предоставить тебе наслаждаться тою, что олицетворяет собой небесную красоту, тою, что была словно создана Амуром для вящего моего блаженства. Об одном грущу я, милый мой друг: ведь я даже не могу проститься с тобой перед своим печальным уходом, но причиной его являешься ты, и это да послужит мне оправданием. О Нисида, Нисида! Красота твоя навек пленила того, кому смертью своей надлежит искупить вину другого, дерзнувшего созерцать ее. Силерьо ее узрел, и, не оцени он ее по достоинству, я перестал бы уважать его вкус. И коли уж так судил мне рок, то да будет ведомо небесам, что я все такой же друг Силерьо, как и он мне, и, дабы доказать это, пожертвуй, Тимбрио, своим счастьем, беги от своего блаженства, разлучись с Силерьо и Нисидой, двумя самыми дорогими и близкими тебе существами, скитайся бесприютным странником по свету!"

Вдруг, заслышав шорох, в порыве ярости поднялся он со своего ложа, распахнул дверь и, увидев меня, воскликнул:

"Это ты, друг мой? В столь поздний час? Верно, что-нибудь случилось?"

"Случилось то, от чего я до сих пор не могу опомниться", - отвечал я.

Не желая задерживать ваше внимание, скажу одно: в конце концов мне удалось внушить ему и доказать, что он ошибся - что я, точно, влюблен, но не в Нисиду, а в ее сестру Бланку. И до того правдоподобно сумел я все это изобразить, что он мне поверил, а дабы у него не оставалось и тени сомнения, память подсказала мне строфы, которые я когда-то давно сочинил в честь одной дамы, носившей такое же имя; ему я сказал, что они посвящены сестре Нисиды, и так они кстати тогда пришлись, что хотя, быть может, вы и найдете это лишним, я все же не могу вам их не прочесть:

О Бланка, холодом и белизною

Подобная снегам высоких гор!

Мне может сердце излечить больное

Один лишь врач - ваш благосклонный взор.

Скажите только, что его не стою,

И вынесен мне будет приговор:

В столь черном горе кончить век мятежный.

Сколь вы и ваше имя белоснежны.

Вас, Бланка, в чьей груди слепой божок

Нашел себе желанное гнездовье,

Пока мою не растопил поток

Слез горестных, вспоенных жаркой кровью,

Молю: подайте мне хотя б намек,

Что вы моею тронуты любовью,

И буду я вознагражден вполне

За все страданья, выпавшие мне.

В моих глазах, о Бланка, вы - "белянка",

Которая дороже, чем дукат .

Когда бы я владел такой приманкой,

Меня б не соблазнил ценнейший клад.

Вам это хорошо известно, Бланка;

Так бросьте же поласковее взгляд

На человека, жаждущего доли

Не скромной ли? "Белянки" лишь, не боле.

Хоть, верно, я прослыл бы бедняком,

Единственной "белянкою" владея,

Мне все богатства были б нипочем,

Когда бы вы, о Бланка, были ею.

Кому Хуан-башмачник не знаком?

Им быть хотел бы я душою всею,

Когда б средь трех "белянок" всякий раз

Мог находить, белянка-Бланка, вас.