Читаем Г. В. Плеханов полностью

Плеханов за границей сразу с головой ушел в интересы боевого марксизма. Труды Маркса были известны в России и до Плеханова, «Капитал» был переведен на русский язык немедленно после выхода в свет и у русских читателей имел чуть ли не больший успех, чем на родине Маркса. Сам Маркс говорил об этом не без иронии. Были в России люди, которые называли себя марксистами. И все же до Плеханова Маркс и марксизм были чужды русской социалистической мысли. Его читали и с ним соглашались; но владело умами представление о том, что классовая борьба, рабочее социалистическое движение, пролетарская революция — все это статья особая, к России неприложимая, правильная лишь там, где уже воцарился капитал, где у власти — буржуазия, а крестьянин окончательно превратился в собственника, лишенного социалистического сознания. У России же свой особый путь к социализму, и на этом пути нет места ни капитализму, ни буржуазии с ее парламентами, ни пролетариату с его профессиональными союзами и борьбой за политическую власть. Маркс и Энгельс скептически относились к особому пути России, а над верой в социалистическую общину даже посмеивались. Но из уважения к героической борьбе народовольцев от резкой критики русского народничества в привычном им стиле отказывались и на прямой вопрос о судьбах капитализма в России отвечали (Маркс в известном «письме» к Михайловскому) уклончиво.

Плеханов первый принял Маркса и марксизм целиком и полностью, не проводя различий между Европой и Россией, видя, напротив, в России ту же Европу, но лишь отставшую в своем развитии. Плеханов знал Маркса и раньше. В одном из писем своих к Лаврову (в 1881 г.) он говорит: «С тех самых пор, как во мне начала пробуждаться «критическая мысль», Вы, Маркс и Чернышевский, были любимейшими моими авторами, воспитывавшими и развивавшими мой ум во всех отношениях».[1] Тогда, еще до переезда за границу, Плеханов умел совмещать в себе и народничество, и марксизм, и критическая его мысль от этого не страдала. Но в эмиграции и начинается усиленная работа его над историей и теорией, а позже и над философией социализма, и оказывается, что примирить Маркса с официальным народничеством трудно. И уже через полгода он пишет Лаврову по поводу расхождения своего с редакцией «Вестника Народной Воли»: «Характеры наши не совсем сходны: он (Кравчинский-Степняк) человек, относящийся в высшей степени терпимо ко всем оттенкам социалистической мысли, я готов создать из «Капитала» Прокрустово ложе для всех сотрудников «Вестника Народной Воли». Говоря вообще, это очень нехорошо с моей стороны, но орган только выиграл бы от такой определенности в программе».[2] Вскоре и Лавров оказался человеком, которого никак нельзя уложить по мерке «Прокрустова ложа» марксизма, и «Наши разногласия» вышли в форме открытого письма Лаврову. В почтительных по внешности, но злых и ядовитых фразах Плеханов ликвидировал все свои идейные отношения к народничеству.

Место народа занял пролетариат; социалистическая миссия снималась с плеч крестьянина и перекладывалась на рабочего. Как Ласаль, обращался Плеханов к рабочим: «Вы — скала, на которой созиждется церковь настоящего». Этой верой, сосредоточенной и цельной, пламенной, несмотря на простоту, строгость и даже холод слов, проникнуты первые марксистские статьи Плеханова. С этой верой он берется за перевод «Коммунистического манифеста» и задумывает популярное изложение «Капитала». Но Лассаль, обращаясь к рабочим, все же видел их. Он дебютировал перед тысячными рабочими аудиториями в промышленных рейнских округах, где начиналось лихорадочное развитие германской индустрии. Вокруг Лассаля создавалась рабочая организация, и вел он борьбу с противниками-либералами, которые тоже создавали рабочие кружки, союзы. Лассаль чрезвычайно переоценивал силу рабочего движения, но оно все же было и давало себя знать и чувствовать друзьям и противникам. Плеханов верил в рабочих, которых еще не было в России, как силы, способной к самостоятельному движению и развитию. Те рабочие, которых мог наблюдать и он, и другие революционеры, были только материалом для пропагандиста или агитатора. В большинстве своем полуфабричные, полукрестьяне они могли дать способных отдельных учеников или же все вместе вспыхнуть на короткое время стачкой, бунтом, погромом и так же скоро погаснуть. Пролетариата в подлинном смысле, какой нужен был социалистам для их веры, в России еще не было, и Плеханов с великой верой обращался в туманную пустоту. Чтобы внушить и другим веру в этот пролетариат, надо было предварительно доказать самую возможность его существования, возможность, упорно отрицаемую авторитетами русской экономической мысли того времени.