Читаем Фуше полностью

Сфера деятельности, которую министр полиции определил для себя, на самом деде не имеет границ. Обосновывая необходимость для полиции во все вмешиваться, все знать и во всем участвовать, Фуше заявил: «Существует три типа заговоров: те, которые исходят от людей, привыкших жаловаться, те, которые связаны с людьми, привыкшими писать, и те, в которых участвуют люди, привыкшие действовать. Первых бояться нечего, вторые и третьи куда более опасны; но полиция, — заключил он, — не должна упускать из виду ни одну из трех разновидностей заговоров». Первый консул высоко оценил деятельность полиции, правда, в достаточно своеобразной форме: «Когда французу, — «философски» заметил глава государства, — надо выбирать между полицейским и чертом, он предпочитает черта»^{390}. Возрастающее день ото дня могущество министра полиции явно не устраивало Наполеона. «Способ, которым этот непокорный человек руководил своим министерством, — свидетельствует секретарь Бонапарта Клод-Франсуа Меневаль, — вызывал сильную тревогу Первого Консула…»^{391}. Однако каплей, переполнившей чашу терпения главы государства, были все же не полицейские трюки Фуше, а нечто более существенное и серьезное. По мнению Альфонса Олара, опала Фуше явилась следствием его якобинского прошлого и упорного сопротивления подписанию Конкордата[54] с римской курией в 1801 году^{392}. Тем не менее кажется очень сомнительным, чтобы Наполеон искренне верил в якобинские убеждения гражданина Фуше. Столь же зыбки основания, приводимые Оларом относительно немилости, постигшей министра полиции в связи с несколькими хлесткими фразами его циркуляров по поводу восстановления католического культа во Франции^{393}. Фуше, конечно, мог слегка «пофрондировать» по поводу церковной политики Бонапарта, но на большее он вряд ли бы отважился. На этот счет у него были вполне конкретные и не допускающие «толкований» распоряжения первого консула. Так, 6 августа 1801 года Наполеон отправил Фуше лаконичную записку, гласившую: «Первый консул желает, чтобы вы оповестили журналистов… дабы они воздерживались обсуждать дела, связанные с религией… священнослужителями и церковными обрядами»^{394}.

Причиной, приведшей к разрыву между Фуше и Бонапартом, явился, по-видимому, вопрос о продлении полномочий первого консула. Наполеон шел к диктатуре. Во Франции все еще «по инерции» продолжали отмечать 14 июля — день взятия Бастилии и 21 сентября — день Свободы, но весь этот республиканский маскарад уже плохо скрывал почти королевский статус первого лица в государстве. Русский посол во Франции С. А. Колычев сообщал из Парижа 25 марта 1801 года: «Франция, сохраняя токмо имя республики, безмолвно покорена воле первого консула; благодарность и почтение к славному генералу, равно как и близкое воспоминание ужасов революции, суть основания оной. Но со всем тем есть противные партии. Якобинцы желают для обогащения своего анархии, республиканцы — вольности, за которую столько пролили крови, роялисты — законного короля вместо чужестранца, заграбившего неограниченную скоро власть; генералы хотят быть консулами и имеют сильные партии офицеров и армии; легкомысленный народ готов на все, желает новостей и, не будучи занят победами, скоро обратит внимание на себя»^{395}.

Опасаясь монархических поползновений первого консула, Фуше пытался убедить его в том, что это непременно приведет к недовольству со стороны республикански настроенной армейской элиты. «Но, — замечает он в мемуарах, — это произвело очень мало впечатления (на Бонапарта); вскоре я почувствовал, что по отношению ко мне стала проявляться некоторая сдержанность…»^{396}. Слишком хитрый для того, чтобы открыто противиться притязаниям Бонапарта, Фуше распространил среди сенаторов слух о том, что первый консул «мечтает» о продлении своих полномочий на 10 лет. Сенаторы, полагая, что министр полиции выполняет указания Бонапарта, восприняли слова Фуше как «руководство к действию». 8 мая 1802 г. Сенат сообщил Трибунату и Законодательному корпусу[55] о своем решении отметить выдающиеся заслуги «великого человека», переизбрав его в должности первого консула на следующие 10 лет. Наполеон, взбешенный «наградой», прекратил комедию, поставив на плебисцит вопрос: «Должен ли Бонапарт быть назначен консулом на всю жизнь?». Известно, чем закончился этот референдум 2 августа 1802 года. Наполеон был провозглашен пожизненным консулом. От трона его отделял только один шаг.

«Бонапарт шел к императорскому венцу; гений его рос вместе с событиями: он мог, словно расширяющийся в объеме порох, взорвать весь мир; исполину, никак не могущему добраться до вершины власти, некуда было девать силу; он действовал на ощупь и, казалось, искал свою дорогу…»^{397}.