Читаем FUCKультет полностью

   Андреев выжрал еще и еще, и стены комнаты раздвинулись: комната стала дворцом. Золотые люстры полили мягкий свет, а со стен глянули умные, красивые рожи предков. Катюха, пронзительно визжа, превратилась вдруг в белого пуделя с розовым бантом на шее, Манштейн стал ослом и заорал: " Иа! Иа!", фаллос его торчал, как знак вопроса. Троегубская обернулась черной красножопой обезьяной, Быдлов неподвижно лежал на полу в виде черного медведя, Лось, конечно, остался лосем.

  " А кем же стал я?" - думал Андреев, жря.

  Андреев поглядел в блестящую крышку от консервной банки. Там была штука, разделенная на две части, розовая и слегка пушистая.

  "Что это?" - в ужасе отпрянул Андреев и тут же догадался - он стал жопой. Пудель накинулся на жопу и принялся кусать ее, обезьяна в ярости била жопу лапами, осел примеривался вздыбленным хером, лось бодался. Лишь медведь безучастно лежал на полу.

  -Оставьте меня! - в отчаянии перднула жопа и дворец исчез.

  -Гагарин! - звала Катюха.

  -Джвншалгногрвнуого,- отзывался Лось.

   Андреев терпеть не мог жидов. Жиды представлялись ему вшами и клопами, которых надо нещадно давить и травить дустом. Почему жиды такие умные, сволочи? - размышлял Андреев долгими осенними ночами, глядя в потолок. Он думал об умном жиде Эйнштейне, придумавшем всего-навсего какую-то теорию, несчастную теорийку, за которую до сих пор ему поют оды. Он вспоминал умного жида Бродского, умно писавшего необычайно забубенные, длинные стихи. Андреев не понимал стихов Бродского и не верил, что их понимает Быдлов, но он знал наверняка: стихи умного жида Бродского понимает умный жид Манштейн, из комнаты 123. Андреев видел Манштейна рыдающим над книжкой стихов Бродского. Жиды понимают друг друга, это факт.

   Андреев знал, что нельзя говорить, что он не любит жидов и молчал. Кто-то запретил ненавидеть умных жидов, и Андреев диссидентствовал внутри себя долгими осенними ночами. Огромная рожа умного жида, обрамленная кольцами курчавых черных волос, с припухлыми, красными до черноты, губами, с наглыми, вылезающими из орбит, глазами, склонялась над ним и Андреев не мог, не имел права съездить по ней кулаком. Рожа смеялась над ним, обзывала "Иванушкой - дураком", и грозилась продать деревушку Андреева американцам. Андреев плакал от злобы, но не мог разбить эти черные губы кулаком. Что мешало Андрееву? Уж, конечно, не общественное порицание, - в собственных фантазмах Андреев был свободен. Мешала бабушка Андреева по материнской линии, по имени Эмма, урожденная Липицкая-Зингер. Андреев любил бабушку Эмму, несмотря на то, что она была умной жидовкой. О, если б не бабушка Эмма!

   В комнате аккурат над Быдловым и Андреевым жил Глист. Глист жил в одной комнате с Крамовым, и соседство такое было не по нутру Глисту. Крамов не бухал и не шмолял, а был вегетарьянец и йог. Каждый день Крамов отжимался от пола и скручивался в бараний рог. А Глист, напротив, бухал, шмолял и никогда не ел. Поговаривали, что Глист питается дерьмом в сортире, но достоверно известно не было. Крамов писал этнографические стихи, Глист писал мат. Глист ненавидел Крамова за запрет курить в комнате и бухать там с компанией. Но что он мог поделать против сильного кавказца Крамова? Рази во сне полоснуть бритвой по горлу? А вдруг это животное - Крамов, не спит, и воткнет в Глиста длинный кинжал? И нерешительный Глист лазил по другим комнатам, где были попойки. Приходя на рассвете в пьяном виде в комнату, Глист ссал и срал на стол, прямо на белоснежные рукописи Крамова. Кроме того, Крамов часто трахался, и Глист мешал ему своим присутствием.

  Крамов бил Глиста по-горски страшно. Он словно мстил Глисту за все горести своего маленького гордого народа. Но Глист выживал, и Крамов начал закрывать комнату. Глисту пришлось спать на подоконнике в коридоре.

  Однажды Глист бухал в комнате 245 с аспирантом Бейс и накушался до того, что Бейс представилась ему огромной красивой бабочкой. Глист любил бабочек и пошел в свою комнату за сачком. Было три часа ночи, внизу тоже бухали: кто-то звал Гагарина и какую-то жопу. Комната была закрыта. Крамов храпел за дверью после бурной ебли. Глист постучал. Храп даже не притих.

  -Падла черная,- пробормотал Глист сквозь зубы. Ему вдруг захотелось спать, он забыл о бабочке.

  А тетя Алена, моющая полы в коридоре, не знала, нахрен, что Глист спит на подоконнике и открыла настежь окно.

   Поздние прохожие, наблюдавшие падение Глиста, должно быть, задумались о том, как, в сущности, интересно устроен мир: вот - тощее тело, отчаянно матерясь, летит из окна на восьмом этаже. Это - куколка, зародыш. Но - тело хрустко ударяется об асфальт, мат замолкает, и из куколки, оставив грязное тряпье, поднимается в ночное небо прозрачная бабочка. И кто поверит, что когда-то прекрасная бабочка эта была студентом Ёпа Глистом? Да рази тока пустой и пошлый человек...