Читаем Фрунзе. Том 4. Para bellum полностью

[2] Переход к дефляционному кризису произошел в СССР в 1928-1930-х годах за счет введения новой фискальной системы, начавшей изымать у предприятий свыше 85 % доходов. Этот подход не привел к немедленному коллапсу только из-за того, что в плане организации экономики был произведен переход к государственному капитализму корпоративного типа — концентрация абсолютной массы производственных мощностей в руках одного «корпорации». Подход спорный, но обладающий несомненным преимуществом — предельная концентрации ресурсов. Это позволяет некоторое время стимулировать промышленное развитие. Но чрезвычайно узкий внутренний рынок, очень низкая трудовая мотивация, а также экономика, выстроенная в отрыве спроса от производства (н. нужны носки, а производят валенки), делает такую систему крайне неустойчивой и не способной к долгосрочным конкуренциям с более гармонично выстроенными экономиками. Что и завершилось в 1991 году. Да, без измены не обошлось. Но измена не смогла бы ничего изменить, если бы у Союза с экономикой все было хорошо.

[3] В первую очередь за счет фиатных денег для внутреннего оборота, представленных в виде промышленных и трудовых векселей. Что было юридически формой своеобразного внутреннего займа, а фактически — еще одной валютой, которая использовалась в первую очередь для расчетов между юридическими лицами (предприятиями).

[4] Бюджеты СССР в оригинальной истории: 1925/1926 — 4245,5 млн. р.; 1926/1927 — 5877,4 млн. р.; 1927/1928 — 7319,5 млн. р.; 1928/1929 — 8830,4 млн. р. Прирост бюджетных доходов с 7,3 до 11,2 млн. за 1927/1928 год был обеспечен преимущественно повышением эффективности труда, борьбой с ОПГ и более грамотной и гибкой внешнеторговой деятельностью.

1928, декабрь, 4. Париж

Сразу после возвращения из Москвы Шарль де Голль оказался настоящим изгоем в Париже. Да, формально, наравне с Пилсудским, он был одним из двух непобежденных командиров западной стороны в 2-ой Советско-польской войне. Но положение их обоих на момент перемирия считалось отчаянным. И счет до их капитуляции шел если не на часы, то на дни. Поэтому никого во Франции их подвиги не впечатлили. Во всяком случае — официально. Полученные же от Фрунзе награды воспринималась едва ли не как публичное унижение, спровоцировав едва ли не травлю полковника[1] де Голля.

Все стало выглядеть настолько плохо, что в определенных кругах даже подняли вопрос об увольнении Шарля и высылки его колонии. Подальше от столичной публики. Но тут на выручку пришел Филипп Петен — человек, под началом которого еще в 1914 году служил Шарль еще молодым лейтенантом. В 4-ой пехотной бригаде. И который тащил офицера в своей команде наверх, считая его своим человеком. Более того — де Голль всячески демонстрировал лояльность и даже назвал в 1921 году сына в честь шефа.

Так что не мудрено, что генерал воспринял этот открытый наезд на Шарля, как удар по себе. Это ведь реликтовая классика политической борьбы — начинать атаку на крупную фигуру с ударов по ее людям, выбивая их и через что, ослабляя «короля». Подготавливая тем самым «главное наступление» и обеспечивая его успех. Причем, если грамотно выбивать «свиту», обменивая ее на определенные тактически «плюшки», можно потратить совсем немного средств для уничтожения политического противника.

Петен отрефлексировал.

Встретился с де Голлем для прояснения ситуации.

Долго разговаривал, после чего организовал его встречу с Раймоном Пункаре — премьер-министром и своим старым знакомым, с которым он поддерживал неформальное общение.

Снова пообщались, разбираясь в ситуации. Ведь Шарль с Филиппом сумели выработать довольно взвешенную стратегию наступления, и повернуть эту травлю как атаку отнюдь не на себя. Не требовалось ведь большого ума, чтобы понять, под кого тут копали, так как Пуанкаре стоял среди прочего за военной поддержкой Польши и в известной степени нес ответственность за ее поражение. Само собой — в лоб это не говорили, но имеющий мозги да услышит, что скрывается за обтекаемыми словами…

Следующая встреча, очень скорая, произошла уже с Полем Пенлеве — военным министром Франции в 1928 году. Который получил порцию уже обобщенной этой троицы. И воспринял уже наезд на себя.

Так что, когда они все вчетвером пришли к президенту Гастону Думурге, то имели весьма значимую мотивацию и единую, хорошо продуманную позицию. В известной степени спекулятивную. Потому что они заявляли, будто бы месье Frunzé сумел выставить в Польской войне — французскую армию, которая в 1918 году «не остановилась в своем развитии». Причем фамилию произносили максимально на французский манер, совершенно игнорируя молдавское ее происхождение.

В этом же ключе подавали и все остальное.