Читаем Фрейд полностью

Как свидетельствует переписка мэтра, это произведение стало результатом упорного, утомительного труда, которому Фрейд отдавался со всей страстью. В середине ноября 1911 года он писал Ференци: «Я снова занят с 8 до 8, но душой я всецело с «Тотемом», который продвигается медленно». Как обычно, Фрейд проштудировал очень много специальной литературы, но неохотно, так как был почти уверен в том, что он там найдет. Рассказывая Ференци о «тотемной работе», основатель психоанализа сообщал: «…читаю толстые книги без всякого интереса, поскольку результаты мне уже известны». В важных вещах он действовал не раздумывая. Временами у него появлялось внутреннее удовлетворение от удачной находки. «Несколько дней назад, – писал Фрейд Ференци в начале февраля 1912 года, – вопрос амбивалентности тотема внезапно прояснился, стал на место с громким «щелчком», и с тех пор я был практически «идиотом».

Работа стала продвигаться быстрее. В марте 1912-го в журнале Imago был опубликован первый из ее четырех очерков, о боязни инцеста. Эту статью, с разочарованием признавался мэтр Эрнесту Джонсу, «никак не назовешь знаменитой»[172]. Тем не менее основатель психоанализа продолжил писать. В мае он закончил второй очерк и прочитал его на собрании Венского психоаналитического общества. Работа отнимала у него столько сил, что иногда Фрейд забывал английский, которым свободно владел, и не мог точно передать смысл. «Теперь позвольте мне вернуться к науке, – писал он Джонсу в середине лета 1912 года и внезапно переходил на смесь двух языков. – Истинного исторического источника Verdrängung я надеюсь коснуться в последней из четырех статей, из которых «Табу» вторая, в той, что будет называться «Die infant. Wiederkehr des Totemismus». Ответ я могу вам дать прямо сейчас. Любое внутреннее (к черту мой английский!) Jede innere Verdrängungsschranke ist der historische Erfolg eines äusseren Hindernisses. Поэтому: Verinnerlichung der Widerstände, die Geschichte der Menschheit niedergelegt in ihren heute angeborenen Verdrängungsneigungen»[173]. Затем Фрейд вспоминает английский и продолжает: «Я понимаю препятствие, или осложнение, связанное с матриархатом, и еще не нашел выхода. Но надеюсь, что оно будет устранено».

Решение мэтр нашел не сразу. «Я полностью погружен в размышления», – писал он Ференци в середине декабря, когда с обычной для себя одержимостью трудился над третьим очерком. Две недели спустя Фрейд снова упоминает о своей увлеченности работой: «Я только что испытал ощущение всемогущества. Именно так нужно работать, если хочешь чего-то достичь». В апреле 1913 года он уже сообщал, что заканчивает «тотемную работу», а в следующем месяце решился на хвалебное высказывание о своем труде: «Теперь я работаю над «Тотемом» с ощущением, что это моя величайшая, лучшая и, возможно, последняя хорошая вещь».

Фрейд не всегда выражал такую уверенность. Всего неделю спустя он пишет Ференци, что вчера «тотемная работа» стоила ему «…ужасной мигр[ени] (что для меня редкость)». Однако уже в июне и головная боль, и большинство сомнений исчезли – на время: «После завершения тотемной работы я чувствую легкость и бодрость духа». В предисловии к книге основатель психоанализа честно признавался, что ему хорошо известны ее недостатки. Одни обусловлены новаторским характером работы, другие – обращением к обычному образованному читателю и попыткой «стать посредником между этнологами, лингвистами, фольклористами и т. д., с одной стороны, и психоаналитиками – с другой».

Основной тезис «Тотема и табу» еще более амбициозен, чем поиски аудитории. По своей оригинальности он превосходит даже гипотезы Жан-Жака Руссо, чьи знаменитые рассуждения середины XVIII века о происхождении человеческого общества являлись чисто умозрительными. Во многих своих работах Руссо приглашал читателей отбросить факты, воображая эпоху, когда несоциализированное человечество сделало шаг к цивилизации. Но, в отличие от Руссо, Фрейд предлагал своим читателям смотреть на собственную удивительную догадку как на аналитическую реконструкцию глубоко запрятанного эпохального доисторического события. Мэтр опасно удалялся от узкой конкретности своих клинических выводов, но это его не останавливало.