Читаем Фрейд полностью

Тем не менее основное внимание Фрейд уделял психоанализу. Ганс Закс, который как раз в это время познакомился с основателем психоанализа, лишь слегка преувеличивал, когда писал, что тот одержим одной деспотичной идеей – преданностью работе, которую его семья поддерживает с «величайшим рвением, без жалоб». В эти бурные времена его целеустремленность проявлялась еще сильнее, чем когда-либо: пришла пора применять открытия психоанализа за пределами врачебного кабинета. «Я все больше и больше пропитываюсь убеждением в культурной ценности ψA, – писал Фрейд Юнгу в 1910 году, – и я могу пожелать умному парню вывести из нее обоснованные последствия для философии и общества»[160]. У него по-прежнему бывали моменты колебания или неуверенности, хотя все реже и реже. «Мне очень непросто, – писал он в том же году, отвечая на необычное новогоднее поздравление Ференци, – комментировать ценность моих работ и их влияние на формирование будущего науки. Временами я в это верю, временами сомневаюсь». И прибавил фразу, которая стала его любимой: «Наверное, этого еще не знает сам Господь».

Фрейд мог гордиться и даже немного хвастаться своей способностью к самокритике, но перспективы психоаналитического толкования культуры вызывали у него эйфорию. Он был убежден, что его следующая работа должна быть посвящена именно этой теме. В 1913 году, суммируя разъяснительную работу, которую уже проделал психоанализ за пределами кабинета врача, основатель движения очертил амбициозную программу будущих завоеваний. Психоанализ, утверждал он, способен пролить свет на происхождение религии и морали, юриспруденции и философии. Теперь вся история культуры ждет человека, который интерпретирует ее с точки зрения психоанализа[161].

Некоторые статьи Фрейда по прикладному психоанализу представляли собой краткие, ограниченные экскурсы в области, в которых он не являлся специалистом. Фрейд понимал, что он не археолог и не историк, не филолог и не юрист. Однако, отмечал мэтр довольно резко и в то же время с некоторым удовлетворением, специалисты в смежных дисциплинах из невежества или скромности, похоже, не хотят извлекать пользу из открытий, которые предлагают им психоаналитики. Их сопротивление было таким же сильным, как сопротивление психиатрического истеблишмента, но оно давало Фрейду желанную свободу маневра и позволяло такую роскошь, как умозрительный, зачастую игривый тон.

Зигмунд Фрейд никогда не сомневался, что умный человек, который выведет последствия психоанализа для культуры, – это он сам. Но ему было приятно видеть среди присоединившихся к нему психоаналитиков других прогрессивных людей. Долгое время размышлениями о психоанализе культуры наслаждался Юнг – особенно оккультных явлений, словно удовлетворял чувственный аппетит. В начале весны 1910 года он признался Фрейду, что позволяет себе «буквально аутоэротическое наслаждение своими мифологическими снами». Он так стремился раскрыть тайны мистицизма «при помощи ключа теории либидо», что Фрейд просил Юнга своевременно вернуться к неврозам. «Это, – сочувственно прибавлял он, – наше отечество, где мы в первую очередь должны выстроить укрепления против всего и всех». Несмотря на весь свой интерес к приложениям психоанализа, Фрейд настаивал, что главное – прежде всего.

Карл Абрахам и Отто Ранк, хотя и не такие мистики, как Юнг, испытывали едва ли меньшее волнение. В 1911-м Абрахам опубликовал маленькую монографию с психоанализом личности рано умершего итальянского художника конца XIX века Джованни Сегантини, известность которому принесли мистические сцены с крестьянами. Абрахам гордился своей новаторской работой и в следующем году внес еще один вклад в приложение психоанализа – статью о египетском фараоне Аменхотепе IV, известном реформаторе религии, о котором впоследствии напишет Фрейд в своей книге о Моисее и монотеизме[162]. В то же время Ранк, всеядный читатель и поверхностный автор, пытался распределить свое внимание между изучением психологии художника, мотива инцеста в литературе и мифов, окружающих рождение героя.