Читаем Фосс полностью

Вечером хозяева кое-что рассказали ему о Джадде, хотя всей истории его жизни они не знали и иные факты стыковались плохо. Им не было известно, за какое именно преступление того сослали в колонию, однако по прибытии с ним обращались с особой жестокостью и поручали самый тяжелый физический труд. Как-то раз он бежал, но его поймали еще у подножия гор — не иначе как по воле Всевышнего, учитывая судьбу тех, кто остался на свободе. В другой раз он принял участие в мятеже, зачинщиков которого расстреляли, а про Джадда счастливо позабыли — опять же, вероятно, не без вмешательства свыше. Среди тех несчастных, которые занимались освоением залива Моретон, он встретил свою будущую жену, тоже каторжанку. Иные сомневались, что их союз освящен церковью. Даже если и так, это ничуть не ослабило его узы, ведь с момента, как руки их соприкоснулись среди могучих трав и насыщенного влагой воздуха в Моретоне, прошло много лет. Вторую половину срока Джадды довольно счастливо провели в доме главы военно-юридической службы в Сиднее, с подачи которого и получили потом помилование. Фосс выслушал эту историю без особого интереса, поскольку сведения были не из первых рук.

Зато Пэлфримен чрезвычайно впечатлился.

— Вряд ли я забуду, — проговорил он, — первую встречу с этим человеком и то поистине христианское смирение, с которым он обошелся с тем, кто в каком-то смысле виновен во всех его страданиях!

Фосс дернул головой.

— Ваши сантименты, мистер Пэлфримен, порой вызывают тошноту. Как бы ни было велико ваше сочувствие к этому человеку, вряд ли разумно брать на себя вину за опасного преступника, каковым он, несомненно, и был в большей или меньшей степени.

Пэлфримен посмотрел на Фосса.

— Со своими убеждениями я не расстанусь в угоду ни вам, мистер Фосс, ни кому-либо другому.

Фосс поднялся. Его черные сапоги скрипнули.

— Ненавижу смирение! — заявил он. — Неужели человек настолько низок, что должен валяться в прахе подобно червю? Если таково покаяние, то грех куда менее уродлив!

Судя по всему, немец очень разволновался. В мерцании свечей лицо его отливало желтым. Темные губы презрительно кривились.

Пэлфримен ничего не ответил. Он сложил руки в прочный замок.

Фосс немного смягчился, по большей части в отношении себя самого. Он порывисто оглядел тускло освещенную комнату, в которой прозвучали его слова. Тихо позвякивали хрустальные подвески, свисавшие на серебряной проволоке с розеток подсвечников.

В звенящей тишине он принялся кое-как извиняться перед миссис Сандерсон, которая в середине предыдущей сцены резко отвернулась, безусловно, сочтя ее крайне неприятной.

Проигнорировав извинения, она ласково посоветовала:

— Выпейте перед сном теплого молока. При переутомлении оно творит настоящие чудеса.

Вряд ли Фосс собирался последовать совету, но посмотрел на нее с благодарностью.

Он по-своему красив, поняла она, и, вероятно, хочет, чтобы его спасли. Женщина задумалась, расскажет ли об этом когда-нибудь мужу.

В ту ночь Фоссу снилось масло из козьего молока, в котором жена каторжника собиралась вылепить лицо. Вот только чье? Это казалось чрезвычайно важным. Необходимость знать заставляла его кожу сочиться по́том еще долго после того, как сон оборвался и немец лежал, ворочаясь с боку на бок и не в силах обрести себя вновь.

День накануне отъезда из Рейн-Тауэрс выдался спокойным. Такие моменты как нельзя лучше подходят для последних распоряжений. Мужчины проводили целые часы, беседуя с маленькими детьми. Долина была красива как никогда, однако упавшая ночь быстро избавила ее от золотых, синих и фиолетовых красок уходящего дня.

Уже вечером Фосс вышел прогуляться к реке с призрачной форелью. Вчерашний проступок он загладил и даже отчасти преисполнился тем смирением, которое Пэлфримен почитал за добродетель. Немец стоял у коричневых вод дружелюбной реки, журчавшей по камням, и смотрел на оставшийся позади дом, словно привязанный к берегу людскими надеждами и верой, ощущая ностальгию по невинности, чью силу он обычно осуждал, считая ее невежеством или подозревая, что она скрывает под собой обман.

Глядя на неумело спланированный, но так или иначе красивый дом, чья материальная структура постепенно исчезала, чьи окна расцветали размытыми оранжевыми всполохами, он вспоминал локти молодой женщины, когда она сидела за фортепьяно и играла какой-то невзрачный ноктюрн. Причем без всякого выражения, как деревянная. При всей грации и внешнем самообладании, холодных губах и теплом взгляде, изящно вылепленных ушах, которые вдруг увиделись ему во всех подробностях, до малейшего прозрачного изгиба, главное ее достоинство заключалось в своенравной невинности. Вероятно, сама она ничуть не осознавала того, что открылось ему сейчас. В том мрачном саду она и впрямь была как деревянная — некрасивая, сильная женщина, и благодаря несуразной невинности слова ее ранили глубоко и, как Фосс того страшился или наоборот страстно желал, вполне могли бы нанести coup de grace[10].