Читаем Фосс полностью

— Лучше не бывает, — ответил Пэлфримен, успевший позабыть про свое недавнее недомогание.

Эти двое разговаривают так, будто между ними особые отношения, отметил для себя Фосс. От осознания собственного одиночества им тут же овладела паника: с ним никогда и никто так не прощался… Немец спустился на ступеньку ниже, пытаясь заглянуть в лица каторжника и орнитолога.

Если бы Фосс только знал, подумал Пэлфримен, как в начале вечера каторжник принес тазик с водой и неказистый кусок желтого мыла… Хотя этот скромный человек ему прислуживал, оба с радостью обнаружили, что в глазах друг друга они совершенно равны.

И вот теперь Фосс, переводя взгляд с одного на другого, пытался выведать их незамысловатую тайну, но так и не смог. Мерцали звезды, шелестели на ветру ивы.

— До свидания, мистер Джадд, — с излишней теплотой проговорил немец. — Я непременно загляну к вам до отъезда. Хотелось бы увидеть вашу землю.

Бывший каторжник что-то буркнул, сел на лошадь и уехал.

Немец задался вопросом, не выставил ли себя дураком, ведь тот, кто действительно силен, не полагается на мнение других. Он вернулся в дом, размышляя о своем презрении к Пэлфримену.

Опять ему чем-то не угодили, подметил Сандерсон, когда все стали желать друг другу доброй ночи. В самом деле, Фосс держался в стороне и ушел в свою комнату, даже не взглянув на хозяина.

— Думаешь, мистер Фосс сможет выдержать тяготы жизни землепроходца? — спросила у него жена, расчесывая волосы на ночь.

— Он постоянно подвергает себя душевным мукам, так что, скорее всего, сможет, — ответил ей муж.

— Великий исследователь стоит выше человеческих страданий, по крайней мере, в глазах своих людей.

— Тут его и поджидает фиаско. Не то чтобы страдания Фосса имели человеческую природу… Так их наверняка воспримут другие люди.

— Как бы он не заболел, — поделилась тревогой миссис Сандерсон.

Она подошла к мужу и склонила голову ему на плечо. Временами ее огорчало, что остальные не способны жить так же счастливо, как они с мужем, и сейчас, в этом золотом свете, чувство вины было особенно острым.

— Ты успела его настолько изучить? — рассмеялся ее муж.

— Я просто чувствую. Жаль, что его нельзя исцелить.

— Вряд ли камни ранят сильнее или солнце опаляет больнее, чем людская доброта, — проговорил ее муж с нежной страстностью.

Ложась спать в лучшей комнате Сандерсонов, в постель с восхитительно чистыми простынями и тягучим ароматом вербены, Фосс недолго оставался в своем теле с мыслями, роившимися в голове точно назойливые мясные мухи. Его тут же окружили холмы. Он вновь переживал впечатления дня. Он трогал холмы и ничуть не удивлялся их бархатной плоти. То, что в жизни казалось предосудительным, противным и пугающим, во сне сделалось вполне допустимым и даже желанным. И было способно как сгущаться, так и развеиваться. Он поднял руку, чтобы прочесть начертанное на ладони вслух. На ней тоже были холмы. И обойти их нельзя. Вот холм Венеры, произнес голос, словно так и полагалось. Бугорок возник, пояснила она, когда я обжигала глину в печи, и хотя он не очень высок, все же останется там навсегда. Потом Фосс грубо отбросил руку прочь, и она разлетелась на куски. Даже во сне внешний облик вещей вводил его в заблуждение, и он взял не ту руку. Вот же она, сказала женщина без малейшего недовольства и протянула ему другую, еще не запеченную. Рука была из муки белозерной пшеницы. Самое ужасное, самое трогательное заключалось в том, что она все еще хранила сходство с человеческой плотью. Поэтому он спрятал ее за пазуху. Фосс страшился взглянуть на нее снова. Пока она не склонилась к нему с лошади. Женщина с громадными грудями, которую едва не затоптали и в чьих зубах застрял черный конский волос, принялась кричать: Лора, Лора! Зовет на помощь. Все, что происходит, случается вопреки женщине с конским волосом во рту. Она не настоящая. Лора улыбается. Об этом знают только они двое. Почему же теряются имена, если руки помнят их на ощупь? Почему лица становятся вымученными, словно сырые глиняные кувшины? Лора — ее имя. Не осталось ничего, кроме имени. На ветру трепещет вуаль. Разве она не из той же материи, что скрывает холмы, и это белое слово… Musselin, natürlich[9], тогда что же?

Фосс очнулся в сером свете и звуках пробуждающегося дома, прижавшись лицом к подушке, чье невинное нутро оспаривало власть над ним у нового дня. Он полежал, пытаясь вспомнить свой сон, и не смог. Сперва он рассердился, потом понял, что довольно и того, что он вообще его видел. Фосс продолжал лежать, и поблекший сон все еще оставался его частью. Именно сну он был обязан прекрасным самочувствием, по крайней мере пока.

Сандерсон сам принес кувшин с горячей водой и поставил его в таз. С тех пор как он узнал истинный путь, ему нравилось прислуживать гостям по мелочи. Он не стал заговаривать с немцем, поскольку было еще слишком рано. В такое время дня слова могут осквернить чистую радость жизни.