Читаем Фосс полностью

Дождь все лил, и немец лег рано. Постепенно палатку наполнила их общая лихорадка. Впрочем, отчасти Фоссу принесла облегчение любовь, которую он отдал; ему она сделала гораздо лучше, чем его пациенту. И он продолжал втирать этот белый целебный бальзам. Для такого случая она облачилась в просторный балахон с капюшоном из теплого серого дождя, закрывший ее целиком, кроме лица. Из своего опыта он заключил, что ее разбил целибатный паралич. Однако каменная фигура ничуть не возражала. И ни на что не надеялась. Она просто ждала своего тайного доктора. На этой стадии болезни, сказал он, я дам тебе маленькую белую пилюлю, которая вырастет внутри тебя до гигантских размеров. Учти, отдавать куда менее унизительно, чем принимать. Ты сможешь принять то, что повлечет за собой большие страдания? Камень цвета меда расколола улыбка. Если я выстрадала Отца, улыбнулась она, то смогу выстрадать и Сына. Едва он почувствовал, что из сферы духа они перешли в сферу плоти, его затошнило. Он не был мусульманином. Брюки его вовсе не предназначались для родов. Я — Один, возразил он, образуя губами большую букву «о». И швырнул пилюлю на землю. Она же продолжала улыбаться своей неумолимой улыбкой, которая означала, что они женаты целую вечность и что нашествие турков каменные статуи переживут.

Проснувшись, немец обнаружил, что они все еще в море ночного дождя: тугие струи бьют по палаткам, веревки стонут, парусина дрожит, и во тьме горит сальная свеча из тех, что он заготовил на случай крайней необходимости. Очевидно, Лемезурье зажег свечу, надеясь устоять перед хаосом. Казалось, кроме конуса желтого света ничего другого и нет.

— Ах, сэр, я болен! — пожаловался тот, заметив, что за ним наблюдают.

— Можете не говорить мне об этом, Фрэнк, — вздохнул Фосс. — Я и о себе-то позаботиться не могу. Едва держусь на ногах…

И он вернулся в постель, снова погрузившись в собственные страдания.

Очень скоро по нестерпимой вони Фосс понял, что его спутник окончательно утратил над собой контроль, и ему придется встать, обмыть и переодеть больного. К чему немец и приступил. Он был как деревянный. Какие-нибудь святоши, решил он, непременно передрались бы из-за такой прекрасной возможности, потому что зеленое и коричневое, грязь и слизь, неконтролируемое испражнение и неудержимая рвота есть истинные цвета ада.

Закончив и убрав жестяную посудину, Фосс сказал:

— Я вовсе не святой, Фрэнк, и делаю это исключительно из соображений необходимости и гигиены!

Лемезурье заслонил глаза рукой.

— Теперь вы мой должник! Слышите? — рассмеялся немец.

Больной, уловив попытку пошутить, моргнул и что-то пробормотал. Он был очень благодарен.

Фосс выплеснул содержимое таза, дал больному ревеня и настойки опия, и тот задремал, хотя время от времени сознание и возвращалось к нему, словно издалека.

Как-то раз он сел и проговорил:

— Я отплачу вам, обещаю! Я вас не обману.

В другой раз он сказал:

— Настанет время, и я дам вам знать, что пора подвести итог… пожалуй, загодя, когда мы будем вместе в пещере… Не вскипятить ли чаю, мистер Фосс?

— Только не в такой ливень, — ответил немец. — Нам ни за что не разжечь огонь.

— Но только в пещере! — настаивал больной, горевший от жара. — И все-таки вам придется отдать ее мне. Я положу ее под одеяло, на всякий случай.

— Отдать кого? — не понял задремавший было Фосс.

— Книжку, — сказал Лемезурье. — Она в моей седельной сумке. Дайте мне ее, мистер Фосс! Дайте мне книжку с мраморным обрезом!

Как те камелии, вспомнил Фосс.

— Можно взглянуть? — осторожно спросил он. Прочесть прошлое? Или узнать будущее?

— Нет, — ответил Лемезурье. — Еще слишком рано.

Роясь в седельной сумке среди сухих хлебных крошек и осколков закаменевшего мяса, Фосс действительно обнаружил книгу.

До чего же он силен, осознал немец, опускаясь на колени рядом с постелью. Никогда прежде ему не доводилось держать в руках душу человека.

— Вы расплатитесь со мной ею, Фрэнк? — спросил он.

— Я еще не готов, — ответил Лемезурье. — Помните тот вечер в Сиднейском парке? Я могу дать вам лишь то, что вы дали мне. Когда-нибудь. Только вы не знаете, насколько тяжело это будет, иначе бы вы не просили. Неужели не видите, что у корней кровит?

— Поспите, — посоветовал Фосс. — Поговорим об этом в другой раз.

— Да, — согласился Лемезурье и вроде бы погрузился в сон, надежно спрятав блокнот под одеяло.

Внезапно он снова сел и заговорил вполне вразумительно, облизнув пересохшие губы, потому что произносить подобные слова было страшно:

— Вначале я воображал, что если преуспею в точном описании чего-нибудь, к примеру, этого маленького конуса света с размытыми краями или этой жестяной кружки, то смогу тем самым выразить истину. Но я не смог. Вся моя жизнь — сплошная неудача, прожитая позорнейшим образом, неизменно бессмысленная и унизительная. И вдруг я осознал свою силу! Тайна жизни вовсе не в успехе, который является самоцелью, а в неудачах, в постоянной борьбе, в становлении!