Никто не ставил под сомнение его право отлынивать от работы, однако гость принялся скидывать свои странные одежды – то есть отбросил потрепанное пальто, расстегнул ворот сорочки, закатал рукава, обнажив жилистые руки, и вскоре неистово сгребал сено граблями, стоя возле отца Мюллера. Женщина, подававшая сено на телегу, зашла так далеко, что рассмеялась над особенным усердием гостя, зато все остальные приняли его достаточно спокойно, сочтя само собой разумеющимся, что в божественном замысле даже заблудшие души подчиняются некоей высшей необходимости.

Потом Фосс, проведший со старым пастором несколько вечеров в спорах за стаканом козьего молока с медом, окончательно распалился и выкрикнул:

«Отец Мюллер, я начинаю убеждаться в доказательности бытия! Я чувствую землю!»

Он стоял, тяжело дыша и широко расставив ноги, и ему казалось, что земля принимает свое истинное обличье и вертится прямо под ним.

Старик продолжал сгребать сено, щурясь, будто ему что-то попало в глаз или он не расслышал.

И тогда Фосс великодушно сказал:

«Только не подумайте, отец, из-за наших с вами вечерних споров, в которых мне случалось вас по-дружески подловить, что я принижаю значение Бога».

Он добродушно посмеивался и казался красивым и славным, несмотря на обгорелую кожу. У него был такой вид, будто он уже покорил весь мир.

«Да ладно вам», – вздохнул старик.

Сенокос явно был его призванием. Мюллер оперся на грабли. Позади него солнце переливалось золотистым нимбом.

«Мистер Фосс, – без тени осуждения произнес старик-пастор, – вы испытываете презрение к Богу, потому что Он не создан по вашему образу и подобию».

Вот так Фосс и носился по улицам Сиднея все дни, предшествовавшие отправлению великой экспедиции, о которой уже говорила вся страна. Деловые мужчины брали его за плечо, словно имели на него свои права или хотели поделиться чем-то сокровенным. Юные девы, гулявшие со служанками или с тетушками, опускали глаза долу, проходя мимо, но после сразу же указывали на него спутницам. «Это мистер Фосс, тот самый путешественник», – шептали они.

Поэтому для самого путешественника весь город Сидней представал в бесподобном и при этом, безусловно, надлежащем случаю свете.

Три

Вскоре Роуз Поршен, служанка семейства Боннер, внезапно занедужила. Однажды, сразу после того, как миссис Боннер с барышнями отведали легкого ленча из ветчины с маринованными огурчиками и белым хлебом да немного айвового желе – ничего тяжелого, ведь в тот день семейство Прингл ожидало их на пикник, – Роуз рухнула на пол. В коричневом платье она здорово смахивала на набитый мешок, вот только этот мешок колыхался и стонал, а вдобавок и корчился от рвотных позывов. Впрочем, обошлось. Миссис Боннер, чья юность прошла в Норфолке, припомнила, как долгими зимними ночами коровы падали в канавы и оглашали окрестности унылыми стонами. И, помнится, никто им на помощь не бросался.

И вот она, Роуз, на полу – половина тела в столовой, половина в коридорчике, ведущем в кладовую, и ей помощь уж точно понадобится.

– Боже мой, Роуз! Роуз! – окликали барышни, выскочив из-за стола и попадав на колени, и хлопали ее по тыльным сторонам ладоней.

– Нужно поджечь перо, – рассудила миссис Боннер.

Однако мисс Лора уже сбегала за нюхательной солью во флаконе темно-зеленого стекла, доставшейся ей от девушки по имени Чэтти Уилсон, с которой она обменивалась визитами и подарками.

От резкого запаха у Роуз едва не раскололась голова, зато она мигом вскочила. Служанка прижимала к груди стиснутые загорелые кулаки и тряслась, продолжая плакать и стонать.

– Роуз, милая, скажи, что тебе лучше! – со слезами на глазах молила напуганная Белла, которая при виде чужого горя и сама ударялась в слезы. – Ну же, Роуз, прекрати!

Роуз не то чтобы плакала, нет – скорее, издавала животные звуки, закусив изуродованную губу.

– Вот что, Роуз, – сухо проговорила тетушка Эмили в непривычной для себя манере, – Эдит поможет тебе убрать со стола. Потом ступай, приляг и отдохни.

Вид у тетушки Эмили стал удрученный, хотя, вероятно, виной тому была солонка прекрасного уотерфордского хрусталя, которую и на стол выставлять не следовало бы и чьи осколки она теперь собирала; а может, тетушка просто порезала палец.

И тут Лора Тревельян, ее племянница, все еще стоя на коленях, кое-что поняла: солонка вовсе ни при чем. И это было ужасно. Вскоре даже Белла сообразила, несмотря на юный возраст. Все три женщины инстинктивно постигли одну тайну. Они догадались, что у Роуз, бывшей каторжанки, будет ребенок.

Роуз стала работать у Боннеров лишь после того, как вышла на волю. Из соображений совести и боясь мелких краж, коммерсант не нанимал каторжан. Если нанимаешь человека свободного, говаривал он, еще есть шанс, что он невиновен; если же нанимаешь каторжника, то принимай как должное, что он непременно украдет.