Читаем Фонтан переполняется полностью

– Девочки, не волнуйтесь за бедную старушку Корди, – сказал Ричард Куин. – Предоставьте ее Розамунде. По сравнению с вами у нее есть одно преимущество: она немузыкальна и никогда не завоюет никаких наград. Она единственная в этом доме, при взгляде на кого Корделия не вспоминает, что у нее нет никаких особенных талантов.

И как раз в этот момент вернулась Розамунда и сказала:

– Кажется, у Корделии температура. Ричард Куин, сходи-ка ты лучше за врачом. Скажи ему, что это не срочно, но осмотреть ее сегодня все-таки стоит. – Когда он ушел, она обратилась к Кейт: – Ей определенно требуется постельный режим, так что можно я возьму один из твоих белых халатов? Дальше я займусь ею сама. – Она заколола халат вокруг себя булавками, потому что хоть и была высокой, но Кейт была еще выше, и повязала вокруг головы кусок белой ткани, чтобы спрятать волосы. – Это своего рода волшебство, – объяснила она нам, – так Корделия будет лучше меня слушаться.

На кухню со смехом вернулся Ричард Куин:

– Когда я проходил мимо гостиной, мама высунулась в дверь и сказала, чтобы мы принесли чаю мисс Бивор, а еще – что она ошибалась насчет нее, что мы все ошибались и у нее много хороших качеств. По-моему, еще немного, и она ей понравится.

– О, мисс Бивор станет одной из тех, кто будет сидеть внизу, когда тетя Клэр будет умирать, – мрачно сказала Розамунда.

– Не иначе, – согласилась Кейт.

Она отдала Ричарду Куину поднос, который готовила для Корделии, и он отнес его маме; и, пока она кипятила еще один чайник, мы продолжали стоять вокруг стола и есть хлеб с маслом и коричневым сахаром. Я думала о том, как странно, что Корделия не любит нашу жизнь, такую хорошую, и не любит нас, тогда как мы любим ее целиком, кроме разве что ее музыки, любить которую не смог бы никто. Но Розамунда тоже была странной. Надев белый халат и повязав вокруг головы кусок белой ткани, она стала другим человеком, и, самое удивительное, она, не замечающая ничего из того, что происходило вокруг, все же прекрасно осознавала, как неуловимо изменилась в этом наряде, и собиралась использовать это в общении с Корделией. Мы время от времени подозревали ее в глупости, а учителя в нашей школе и вовсе считали ее непроходимой дурой, но вообще-то это было очень маловероятным. Меня поразила новая мысль, и я спросила:

– Как ты узнала, что Корделия не влюблена, а просто впала в состояние?

– Ну, она не выглядела влюбленной, – ответила она.

– А как выглядят влюбленные?

– Я не могу тебе объяснить. Ты же знаешь, я не умею выражать свои мысли. Но они выглядят по-особенному.

Ее убеждения приводили меня в замешательство. Они не совпадали с моими, и я начала подозревать, что их намного больше и все они так же хорошо обоснованы. Даже если бы Корделия не произнесла те слова, парализовавшие наши отношения, я ни за что бы не додумалась до изощренных способов, с помощью которых Розамунда возвращала ее из глубин унижения на протяжении следующих нескольких недель. Она правильно сняла показания градусника: у Корделии была температура. Это оказался первый признак долгой болезни, не тяжелой, но и не притворной, которая объяснила миру, а со временем и самой Корделии, почему она резко бросила свою музыкальную карьеру. К счастью, наш старый семейный врач только что удалился на покой, а его молодой преемник оказался безоружен перед мамиными драматическими способностями и назначил лечение покоем и медицинскими средствами, которое, пожалуй, не слишком соответствовало степени анемии Корделии и масштабу проблем с ее сердцем. Но именно Розамунда часто указывала ему – заикаясь, с неуклюжим чистосердечием и безыскусностью школьницы-переростка, настолько наивной в своем восторге перед своей будущей профессией, что носила подобие сестринской формы, – что у Корделии есть симптомы, которые он в противном случае мог проглядеть. Именно Розамунда, не растревожив Корделию, внушила ей, что ее недуг настолько серьезен, что объясняет все случившееся с ней в последние несколько месяцев.

– Н-но, К-корделия, тебе н-никак нельзя пока вставать, – говорила она, глядя на нее своими серо-голубыми глазами, которые из-за серьезности казались слепыми. – Я слышала, как доктор Лейн сказал тете Клэр, что, хотя ты обязательно поправишься, ты довела себя до такого измождения, что, ах, Корделия, тебе очень опасно недостаточно отдыхать.

Так и вышло, что слова Ганса Фехтера перестали иметь хоть какое-то значение, и не нужно было ни обсуждать их, ни даже помнить, потому что Корделия все равно не смогла бы заниматься еще много недель, месяцев или даже лет.