Читаем Фонтан переполняется полностью

Если мистер Лэнгем приходил, когда папа был дома, то больше не встречал теплого приема. Папа держался вежливо и даже ласково, но почти не разговаривал с ним. Мама заходила в кабинет и обнаруживала, что они молча сидят, попыхивая трубками, и посылала к ним Ричарда Куина за советом по поводу какого-нибудь его рисунка или домашнего задания, чтобы у них появилась тема для разговора. Это скрашивало им очередной вечер, потому что Ричард Куин обладал безупречным чувством такта, для него каждый новый человек представлял собой техническую задачу, и он ее с удовольствием решал. Тяжелее приходилось, когда папа назначал мистеру Лэнгему встречи и напрочь о них забывал. В такие дни Ричард Куин старался поддержать беседу на темы, которые, как ему казалось, интересовали мистера Лэнгема, и тогда они обсуждали математику, Корделия разговаривала с ним как взрослая, а мама угощала его виски, купленным из жалости на последние деньги с единственной целью утешить его в обиде. Поначалу ему нравилось тихо сидеть и разговаривать с нами о папе, о том, какой он выдающийся человек, и обо всех замечательных случаях, произошедших с ними в прошлом, например о папиных знаменитых дебатах с молодым рыжеволосым ирландским социалистом по имени Джордж Бернард Шоу[103], которые начались в семь вечера в маленьком зале где-то в окрестностях Грейс-инн-роуд, а когда зал закрылся, продолжались во всевозможных общественных местах, откуда их последовательно выгоняла полиция, и закончились на ступенях собора святого Павла в два часа ночи. Но постепенно мистер Лэнгем перестал задерживаться надолго. Полагаю, он до ужаса боялся момента, когда во входной двери повернется ключ и войдет папа, посмотрит на него мертвым взглядом и, вместо того чтобы с ходу разразиться скорбным негодованием по поводу финансовых операций с муниципальными ценными бумагами или растущего пренебрежения к правам штатов в Соединенных Штатах, с усталой учтивостью, которая не могла скрыть холод, спросит, как он поживает. Так что бедняга приходил ровно в назначенный час в напрасной надежде, что каким-то чудом к нему вернулось папино расположение, и удалялся, как только становилось ясно, что им снова пренебрегли.

Однажды вечером мистер Лэнгем пришел к нам и обнаружил, что дома в назначенный час нет не только папы, но и мамы, которая ушла за покупками. Кейт принесла виски и печенье, он послушал, как Мэри исполняет «Ноктюрн» Шопена, рассказал Ричарду Куину, что двумя неделями ранее видел лорда Хоука[104] играющим в кегли в Хове, а потом грустно сообщил, что ему пора. Но как раз в этот момент мы услышали, как входная дверь открылась, и мистер Лэнгем радостно опустился обратно в кресло со словами:

– Впрочем, не так уж и поздно – во всяком случае, не для него; не знаю, почему я проявил такое нетерпение.

Я вышла в прихожую и встретила маму с полными руками свертков. При виде меня она уронила их на пол. Я услышала звон бьющегося стекла, но она была так бледна, что я не стала смотреть, что разбилось.

– Роуз, Роуз, ты разумная девочка, тебе я могу сказать, – пробормотала она. – Твой папа прошел мимо меня на Хай-стрит, он посмотрел мне прямо в лицо и без единого слова пошел дальше.

– Ах, мама, он задумался об одной из своих статей, – сказала я. – Ты же знаешь, какие мы все рассеянные, вечно теряем перчатки.

– Нет, нет, – настаивала мама, ловя ртом воздух, – он меня видел, он меня видел.

– О миссис Обри, входите и садитесь, – сказал мистер Лэнгем, выйдя из комнаты вслед за мной. Он очень любезно подвел маму к креслу, а я налила ей стакан воды. Потом он без приглашения сел рядом – впрочем, его желание под любым предлогом удержаться в нашем доме было таким трогательным, что мы не возражали, – и сказал:

– Если у вас с ним возникло маленькое разногласие, то между супругами, как бы они друг друга ни любили, это обычное дело, и чаще всего, если одна из сторон проявляет благоразумие, такие размолвки надолго не затягиваются. Если я могу помочь прояснить какое-то маленькое недопонимание…

– Нет, между мной и мужем нет никаких разногласий, – изумленно ответила мама, а потом, подумав, воскликнула: – Было бы ужасно, если бы мы с мужем не ладили! – И сделала глоток воды.

Мистер Лэнгем некоторое время размышлял, уставившись на ковер и стуча по нему ногой, а потом сдавленно спросил:

– Думаете, он сошел с ума? Обратиться против вас, лучшей из жен… Обратиться против меня…

– Что проку говорить о сумасшествии? – спросила мама. – Когда люди называют кого-то сумасшедшим, они имеют в виду, что с человеком происходит что-то странное. Если не знать, что именно происходит, то это никак не помогает. Просто клеймо.

Ее смятение было так велико, что мистер Лэнгем прибегнул к одной из расхожих фраз, которые обычно говорят жертвам катастроф.

– Как бы то ни было, – постно произнес он, – мы здесь бессильны.

Мою мать так мало интересовали слова, что она никогда не опознавала клише.

– Ну, как раз это мне и не нравится, – в замешательстве ответила она.

Но мистер Лэнгем был поглощен собственным горем: