Читаем Фонтан переполняется полностью

Несмотря ни на что, все мы, и даже вечно недовольная Корделия, всегда понимали, насколько выдающийся человек наш папа и как нам повезло по сравнению с бедной Розамундой, которая была вынуждена называть отцом кузена Джока. Мы особенно хорошо осознали это, когда однажды летом, сразу после ужина, кузен Джок без предупреждения заявился к нам домой. Дверь открыла я. В те далекие времена не иметь слуги, который мог бы впустить гостей, считалось стыдным, но, как выяснило следующее поколение, хозяин получал определенное преимущество, если делал это самостоятельно. После того как посетитель позвонит в колокольчик или постучит дверным молотком, он представляет, что сделает или скажет, когда его впустят в дом; а значит, если хозяин сам откроет дверь, то у него будет мгновение на то, чтобы угадать цель визита, пока гость не вышел из задумчивости. В бледном летнем сумраке я разглядела странную светлую красоту и стройность этого неприятного стареющего мужчины, похожего на Меркурия, и у меня сложилось впечатление, что он пришел к нам, потому что его кто-то обидел и ему нужна помощь. Это казалось крайне маловероятным, он уже проявил свой злобный нрав, а я в то время принимала как данность, что злым людям помощь не нужна. Я с сомнением уставилась на него. Все в его облике говорило о минувшем веке, и даже о его начале. Несколько лет назад он напомнил мне старый портрет одного поэта, и я могла представить его случайным загадочным знакомцем озерных поэтов[98], подающим надежды юношей, который переночевал у Вордсворта, осточертел ему, невежливо ушел наутро, снова объявился в качестве хорошего приятеля де Квинси[99] и умер в мансарде от злоупотребления лауданумом. Я считала поэтов и писателей недалекими людьми, которые слишком много о себе воображают, потому что они ведут себя так же неразумно, как самые глупые из музыкантов, между тем как их произведения явно значительно менее важны. Но потом я заметила, что он держит под мышкой футляр для флейты и перебирает облаченными в перчатку пальцами, словно нажимая на клапаны. Он был музыкантом, и даже очень хорошим. С момента, как я открыла дверь, я успела не только разглядеть в нем чувствительного поэта, слишком чувствительного, чтобы писать стихи, но и по-детски задуматься, не захлопнуть ли дверь перед его лицом и не сказать ли маме, что это был какой-то пьяница, потому что испугалась, что он заберет Констанцию и Розамунду, которые обещали остаться у нас надолго. Разрываясь между этими мыслями, я не пригласила его войти. Но через секунду он включил свою обычную клоунаду и с бессмысленной ухмылкой протиснулся в прихожую качающейся походкой шотландского комика.

– Ну, – сказал он, – как поживает ваше славное шотландское семейство, обосновавшееся среди язычников? Слыхал, одна из вас целыми днями пиликает на скрипке, а остальные трулялякают на фортэпьяно, как наверняка выражаются в ваших изысканных кругах. Подумал, дай загляну к вам и заберу мою достопочтенную супругу и юную герцогиню-дочь, слишком долго украшающих собой ваши гостеприимные покои. Здрасьте!

Он положил футляр на стул в прихожей, а я накрыла его шляпой и пальто. Он, ощерившись, подхватил его, и я оскалилась в ответ. Потом мне пришло в голову, что он, вероятно, посчитал, что под пальто, которое мог взять кто угодно, его футляр с флейтой не будет в безопасности, и, как ни крути, музыкальный инструмент – это музыкальный инструмент, кому бы он ни принадлежал, так что я сдержалась, извинилась и собралась было проводить его в гостиную, но он прошел мимо меня, всем своим видом показывая, как он меня презирает, потому что я ребенок, девочка, да к тому же еще и дура.

Мама развернулась на музыкальном табурете и воскликнула: «Джок, что же ты не предупредил, что придешь!», а Констанция спокойно спросила: «Скажи на милость, откуда ты взялся?» Розамунда отложила шитье и подошла поцеловать отца в щеку, но не так, словно хотела поскорее с этим покончить, а как бы готовясь сразу отойти, точно как мы, когда целовали папу, не зная, в настроении он разговаривать или нет. Я разозлилась на них за то, что они так добры к нему.

– Нужно ли объяснять, что за неотразимая прелесть влечет всех и каждого в славный пригород Лавгроув? К тому же, – добавил он так, будто говорил что-то очень остроумное и язвительное, – в следующем месяце я играю первую флейту в «Мессии» хорового общества Кройвуда. Это будет уже второй концерт. Мы выступали на Пасху, и тысячи желающих не попали на постановку. По крайней мере, так считают самые наивные из членов общества. Так что сейчас мы, да поможет нам Господь, даем концерт снова, и я приехал маленько порепетировать да потрещать с секретарем.

– Как ты очутился в хоровом обществе Кройвуда? – спросила мама. Кройвуд находился за пределами Лондона; это был небольшой городок в нескольких милях к югу от нас, в Суррее.