Читаем Фонтан переполняется полностью

Папа обдумал мой вопрос. То, как старик придирался к адвокату защиты, его презрительная усмешка, с которой он слушал показания Куинни, хотя они не были лишены достоинства, бессвязная жестокость его заключительной речи, удовольствие, с которым он приговорил ее к смерти, – все это, по папиному мнению, кое-что да значило, да, кое-что значило, и если я подумаю о короле Лире, то пойму, насколько серьезно болен этот старик. Пожалуй, за последние сто лет в английском суде ни разу не наблюдалось такого возмутительно пристрастного поведения. Папа откинул голову на высокую спинку кресла, закрыл глаза и беззвучно засмеялся. Теперь, сказал он, ты видишь, чего стоит человечество. Оно способно сформировать представление о правосудии, но не может доверять своим судьям. Всем его начинаниям суждено закончиться старческим бредом. Всюду царит разруха, и мы будем видеть ее всё чаще и чаще. Он снова разразился беззвучным смехом и закрыл глаза. Мэри раз за разом играла одни и те же десять тактов из моцартовской сонаты. Она пыталась сыграть их чище, хотя на самом деле они и так звучали очень чисто. Папа открыл глаза и спросил:

– Что это? Звучит очень красиво. Она что, снова и снова повторяет одно и то же?

– Ты же умный папа! Умный папа! Вот и скажи, разные это мелодии или одно и то же? – рассмеялась я.

– Я понимаю, что чувствовал Лир, надо мной тоже насмехается дерзкая дочь, – с улыбкой ответил он, проводя рукой по моим длинным волосам. – Но я еще не рассказал тебе, почему у меня есть кое-что обнадеживающее для мисс Мун, – продолжал он. – «Бог дивные творит дела, Он Бог чудес для нас»[79]. Этот гнусный старик, позволивший своим мирским страстям погубить свою бессмертную душу, послужит нашей цели. Его нападки на свидетелей со стороны Куинни, его нападки на нее в заключительной речи, его последний выпад против нее, когда он объявил ее виновной, когда повлиял на присяжных, чтобы они вынесли нужный ему вердикт, а потом растерзал свою добычу. Да, этот монстр вознес себя на яркое знамя и держал его в своих грубых лапах перед всем честным народом. Образ, достойный геральдистов. Полагаю, благодаря этому станет возможным добиться помилования для миссис Филлипс.

– Но кто этим займется? – спросила я.

– Кто? – ответил папа. – О, я сам, если мне хватит сил. Но я очень устал. Впрочем, я, скорее всего, почувствую себя гораздо лучше, когда отдохну. – Его взгляд снова опустился в поисках покоя, который он, как ни странно, находил в едином налоге. Я оставила его и позвала Мэри из гостиной, чтобы сказать ей, что все хорошо, сбегала наверх сообщить новость Корделии и спустилась в подвал обрадовать Кейт. Все они с облегчением кивали в полном убеждении, что мой обнищавший отец способен повлиять на государственные дела.

Следующие три дня, за исключением нескольких часов, когда тетю Лили надо было отвезти в Холлоуэйскую тюрьму на свидание с сестрой, папа соблюдал режим, который устанавливал для себя далеко не впервые. Он поздно вставал; с течением дня тень небритости на его подбородке становилась все чернее, и он шаркал по дому в домашних туфлях или мерил шагами сад, разговаривая сам с собой или монотонно напевая «Зеленый плащ»; во второй половине дня он уходил в свой кабинет и работал там весь вечер и ночь до самого утра. В такие периоды посторонний человек мог принять его за опустившегося эксцентрика, чья жизнь не удалась и чей дух слабеет, и пожалеть маму и даже нас, что нам приходится с ним жить. Но именно тогда он более всего походил на маму своей кипучей целеустремленностью; ибо это всегда значило, что он пишет что-то менее эфемерное, чем его обычные газетные статьи, памфлеты или эссе, которые позже можно включить в книгу. Именно тогда мы чувствовали к нему особое почтение, хотя и сознавали, что ему не везет. Мама сказала, что процесс творения не бывает безболезненным и композиторы тоже дни и ночи сражаются с ангелами. Но им, несомненно, приходилось сталкиваться с более добрыми противниками, которые, когда они терпели поражение, заключали их в объятия и мирились с ними. Несомненно, их глаза и щеки не вваливались, они не серели от усталости, не чувствовали ужасающей необходимости каждый день начинать борьбу заново. Почему папа не мог писать рассказы, пьесы, стихи – что-нибудь настолько же очевидное, как музыка?